Книга Цвет любви – МЫ, страница 179 – Анна Евдо

Самым верхним оказался знакомый рисунок, судя по левому краю, вырванный из дневника Роры: чёрно-белый смерч нёсся к радуге на фоне грозового неба. Он яростно подчёркивал её яркость. Она бесстрашно сбавляла его опасную скорость.

Клим осторожно, чтобы не рассыпать, опустил стопочку разнокалиберной бумаги перед собой. Подавляя угрызения совести и вспышки дежавю, он перевернул страницу с рисунком так, словно листал растрёпанную тетрадь, и на оборотной стороне прочитал строчки, выведенные синей ручкой тоже уже знакомым ему ровным овальным почерком Роры:

«Он назвал меня малявой. Забавное словечко. Оно неругательное, хотя Клим сильно ругался из-за моих художеств на его машине. Когда он злится, становится ещё больше похожим на смерч. В одно и то же время страшно, но убежать невозможно, потому что завораживает. И разве от смерча вообще можно…»

Текст, написанный в самом низу, чтобы выпуклости от букв не проявились на рисунке выше, обрывался, хотя завершение предложения, как и знак вопроса в конце легко угадывались.

За смерчем от Авроры из детства следовала лампочка от нынешней Авроры. Точно такую же, только в разы мельче, совсем недавно она нанесла на висок Клима с помощью аквагрима. От неё прямыми стрелами расходились жёлтые, розовые и оранжевые лучи, которые он сам коряво нарисовал на лице Роры.

Листок с рисунком был белым, явно свежим, хотя с большой долей вероятности из той же тетради-дневника. В нижнем правом углу имелась надпись печатными буквами:

«Какого цвета свет?»

— Аврора и есть свет, а значит, он аврорского цвета, – прокомментировал Клим, перевернув страницу.

«Климатического», – гласил ответ, расположившийся ровно по центру пустого листа и написанный неизменной синей ручкой, но с небольшим наклоном влево.

Два разных ответа, при этом верных, потому что у света универсальный цвет, хотя у каждого человека будет своё название.

Однажды Клим спросил бабушку, почему она снова не вышла замуж. Его дед умер задолго до рождения внука. У бабули же вплоть до преклонного возраста периодически появлялись ухажёры. Она сказала, что с уходом деда погас свет, а новый ни с кем для неё не зажёгся. Клим хорошо помнил, как снисходительно закатил тогда глаза в ответ на подобную романтическую чушь в розовых трусах с бантиками. А теперь, когда сам видел и понимал, о каком свете речь, чушь переставала быть чушью.

Он перевёл взгляд на третий рисунок и не сдержал фыркающего смешка. Рора подготовила тщательно проработанный шаблон молота для тату Колоса-мать-его-Тора. Клим повертел листок, не обнаружил никаких комментариев и убрал его на стул, чтобы при случае передать Кольке.

Клим застыл над очередным изображением. Ведь вроде бы рассмотрел его уже в телефоне, а всё равно сидел и пялился. На бумаге графическая кружка с чаем и сочной оранжевой апельсиновой долькой неожиданно воспринимались вживую. У него во рту собралась слюна, а на губах появилось осязаемое ощущение мягких касаний. Он взялся двумя пальцами за уголок. Помедлил, отчётливо осознавая, что лишь переворот страницы отделяет его от ответа Авроры на вопрос о том, какого цвета их поцелуй.

«Баб Алечка моя – партизанка. – Новый лист и ровные строчки без линейки, чуть-чуть заваливающиеся влево. – Испугалась, что я захочу покончить с собой, так? Всё выведала и поступила по-своему. Ты согласился. Я не могу и не хочу на вас злиться. Иногда очень тяжело выкарабкиваться одной.