Книга Осколки первой любви. Его наваждение, страница 207 – Лена Бонд

— Это комната Наденьки. – Ирина Леонидовна останавливается перед одной из дверей. – После ее смерти я оставила здесь все как было. Рука не поднимается что-то убрать или выкинуть. Знаю, что это, наверное, неправильно, но… – Она беспомощно разводит руками, не в силах объяснить свои чувства.

Она открывает дверь, и я замираю на пороге. Комната выглядит так, будто ее хозяйка просто вышла ненадолго и вот-вот вернется. Аккуратно заправленная кровать с нежно-розовым покрывалом и плюшевым медведем на нем. Письменный стол с учебниками и тетрадями, словно Надя только что закончила готовиться к занятиям. Полки с книгами, среди которых я замечаю и медицинские учебники, и томики поэзии, и романы. Фотографии на стенах – Надя с подругами, Надя с парнем, Надя на природе, Надя в выпускном платье. Всюду – ее улыбающееся лицо и искрящиеся жизнью глаза. От осознания того, что этот ублюдок Вадим оборвал ее жизнь на самом взлете, у меня внутри все переворачивается от ярости и боли.

Я медленно прохожу внутрь, боясь нарушить этот застывший мир, этот мемориал несбывшимся мечтам и оборванным надеждам. На столе в деревянной резной рамке стоит еще одна фотография Нади, но перетянутая с краю черной атласной лентой. Она такая живая, такая счастливая на этом снимке, что трудно поверить в то, что ее больше нет.

— Красивая, – шепчу я, осторожно касаясь рамки кончиками пальцев, словно через это прикосновение могу установить связь с девушкой, которую никогда не знала.

— Она была солнечной девочкой. Такой доброй… Такой отзывчивой. – Голос Ирины Леонидовны дрожит. – Всегда улыбалась, всегда помогала другим. Хотела стать врачом, спасать людей. Говорила, что нет ничего важнее, чем дарить людям жизнь и здоровье.

Чувствую, как к горлу подкатывает ком горечи, и с трудом сдерживаю жгущие глаза слезы. Замечаю рядом с фотографией то, что выделяется из общей картины комнаты юной девушки, – крохотные связанные розовые пинетки, такие маленькие, что они уместились бы на моей ладони. Я перевожу вопросительный взгляд на Ирину Леонидовну, боясь задать болезненный вопрос, но она, кажется, все понимает без слов.

— Я сама их связала, когда узнала… – тихо произносит женщина, смахивая слезу тыльной стороной ладони, но на ее место тут же приходят новые. – Мне ведь только потом сказали, что Наденька была беременна… Шесть недель. Она сама, наверное, еще не знала. – Ирина Леонидовна прижимает руку к груди, словно пытаясь унять боль. – Я могла бы стать бабушкой…

Эта новость выбивает меня из колеи. Чувствую, как земля уходит из-под ног, и хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Вадим забрал жизнь не только Нади, но и ее неродившегося ребенка.

— Думаете, получится наказать обидчика моей Наденьки? – спрашивает Ирина Леонидовна, глядя мне прямо в глаза, и я вижу в ее взгляде мольбу о возмездии и справедливости.

— Я сделаю все возможное, чтобы он сел далеко и надолго, – твердо отвечаю я, хотя внутри все дрожит. – Я знаю, кто это сделал. Он сам рассказал мне все, когда… когда думал, что я тоже не выживу.

Руслан подходит ближе и кладет руку мне на плечо, давая молчаливую поддержку, которая придает мне сил.

— Вадим заплатит за то, что сделал с Надей… с ребенком… – говорю я, и каждое слово звучит как клятва. – Я обещаю вам.