Книга Синдром отмены, страница 64 – Виктория Сталь

— Ты можешь называть меня по-другому, — сказал он наконец.

— Как?

— Не знаю. Я не знаю, кто я без намордника. Я не знаю, кто я без приказов. Я никогда не был просто собой.

— Тогда давай узнаем. Вместе.

Она наклонилась к нему, медленно, давая время отстраниться, если он захочет. Он не отстранился. Она коснулась губами его губ, изуродованных, перекошенных, но тёплых. Первый поцелуй без металла. Без решётки. Без боли. Только кожа к коже. Только дыхание. Только двое людей, которые прошли через ад, каждый свой, и нашли друг друга.

Она отстранилась первой. Посмотрела на него. Его глаза были влажными, не от слёз, нет, церберов не учили плакать. Но что-то в них изменилось. Как будто лёд, державшийся двадцать лет, дал первую трещину.

— Я не умею, — сказал он. — Не умею так. Нежно. Меня не учили.

— Я научу.

— А если я сделаю больно?

— Не сделаешь. Я знаю.

— Откуда?

— Потому что ты это ты. И ты никогда не делал мне больно. Даже когда мог. Даже когда должен был, по приказу. Ты выбрал не делать. Помнишь?

Он помнил. Тот день, когда ему приказали наказать её, ударить, сломать, показать, кто здесь хозяин. Он тогда стоял перед ней, сжимая кулаки, и не мог. Что-то сломалось в нём, не воля, не дисциплина, а что-то другое, чему у него не было названия. Он ослушался приказа. Впервые в жизни. И это изменило всё.

— Я помню, — сказал он.

— Вот поэтому я не боюсь. Ты выбрал. И продолжаешь выбирать. Каждый день.

Она встала с дивана, подошла к печи. Протянула руки к огню. Пламя плясало за чугунной решёткой, живое, тёплое, настоящее. Герман подошёл и встал рядом.

— Тут есть ещё одна комната, — сказал он. — Там кровать. Старая, но целая. И окно выходит на восток. Утром будет солнце.

— Ты уже всё осмотрел?

— Да.

— Когда?

— Пока ты сидела. Я проверяю все помещения, куда вхожу. Привычка.

— А ты когда-нибудь жил в доме? — спросила она. — Не в казарме, не в клетке, не на базе. В обычном доме.

— Нет.

— Никогда?

— Никогда. Меня забрали в пять лет. Всё, что было до этого, детский дом. Там были комнаты, но это не дом. Это место, где ты ждёшь, когда тебя заберут.

— А после?

— Казармы. Тренировочные лагеря. Конспиративные квартиры. Бункеры. Клетки. Я жил везде, где можно запереть оружие.

— А это место? — она обвела рукой комнату. — Чем оно отличается?

Он задумался. Вопрос был простым, но ответ нет. Потому что он никогда не думал о местах в таких категориях. Место было либо безопасным, либо нет. Либо пригодным для обороны, либо нет. Либо своим, либо чужим. А этот дом...

— Здесь ты, — сказал он наконец. — Поэтому он другой.

Она не нашлась, что ответить. Да и не нужно было.

Она прошла через короткий коридор во вторую половину дома. В коридоре было темно, только полоска света из главной комнаты падала на дощатый пол. Эля остановилась у книжной полки, той самой, которую заметила, когда вошла. Провела пальцами по корешкам. Пыльные, потрескавшиеся, пахнущие временем. Толстой, Достоевский, Чехов, классический набор русского интеллигента. И тетрадь. Простая, в клеёнчатой обложке, с пожелтевшими страницами. Та самая, о которой говорил Кирьян.

— Дневник лесника, — сказала она, беря тетрадь в руки. — Можно?

— Это твой дом. На время. Можешь всё.

Она открыла тетрадь. Почерк был неровным, старческим, но разборчивым. «Сегодня десятый день, как их нет. Я всё ещё жду. Печь топлю каждый вечер на случай, если они вернутся и замёрзнут. Знаю, что не вернутся. Но топлю ».