Книга Синдром отмены, страница 63 – Виктория Сталь

_____

Через час Кирьян и Мика уехали.

Им нужно было в город за припасами, медикаментами, чистой одеждой для Эли. Её вещи остались в особняке, а то, что было на ней, тёмные брюки и свитер, собранные второпях, годилось для побега, но не для жизни. Нужна была нормальная одежда. Нужны были бинты, антисептики на всякий случай, потому что Германа всё ещё могло накрыть ломкой. Нужна была еда: не консервы, а что-то свежее, что-то, что можно приготовить на печи. И, может быть, одеяла. И подушки. И всё то, что делает дом домом.

— Мы вернёмся к завтрашнему утру, — сказал Кирьян, стоя в дверях. — Если что-то пойдёт не так, у Германа есть рация. Канал семь. Связь каждый час. Если не выйдем на связь дважды подряд уходите в лес. Там есть запасная точка, координаты я оставил на столе.

— Мы поняли, — сказал Герман.

— И ещё, — Кирьян помедлил. — Присмотри за ней. Она держится, но... сам видишь.

— Вижу.

Кирьян кивнул и вышел. Мика, уже сидевший в машине, высунулся в окно:

— Не скучайте! И пожалуйста, не ломайте мебель! Тут её и так мало!

Машина завелась, развернулась на поляне и исчезла за деревьями. Звук мотора постепенно затих, и лес сомкнулся над дорогой, как вода над ушедшим на дно кораблём. Тишина. Только ветер в кронах да треск дров в печи.

Эля и Герман остались вдвоём.

Эля сидела на диване, подобрав ноги. Герман стоял у печи, закладывая дрова. Пламя разгоралось медленно, дрова были сыроватыми, но сосна горела жарко, потрескивая смолой. Огонь рисовал на его лице тени, те, что делали шрамы глубже, резче, заметнее.

— Иди сюда, — сказала она.

Он повернулся. Подошёл. Остановился в шаге от неё, не зная, можно ли сесть рядом. Она похлопала ладонью по дивану:

— Садись.

Он сел. Осторожно, как человек, который привык, что любое его движение может быть воспринято как угроза. Она повернулась к нему и начала рассматривать. Медленно. Пальцами. Провела по новому шраму на скуле глубокому, рваному, оставленному чем-то острым. По ожогу на шее багровому, стянувшему кожу. По перекошенной челюсти, той, что срослась неправильно после удара. По пустым дёснам, где раньше были зубы. Он сидел неподвижно, позволяя ей делать это. Его глаза были закрыты. Дыхание ровным, глубоким, как у человека, который наконец перестал ждать удара.

— Ты без него другой, — сказала она.

— Без чего?

— Без намордника. У тебя глаза живые.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё долго, как будто пытался понять, не шутит ли она. Не шутила.

— Я без него зверь, — сказал он и отвёл взгляд.

— Нет.

Она взяла его за подбородок, осторожно, но твёрдо, и заставила посмотреть на себя. Её пальцы чувствовали его шрамы: старые, гладкие, и новые, ещё шершавые. Его кожа была тёплой. Живой.

— Ты без него человек. Живой. Настоящий.

— Ты не знаешь, что я делал.

— Знаю. Ты спасал меня.

— Не только. Я убивал. Много раз. Я не считал.

— Я знаю.

— И тебе не страшно?

— Страшно, — призналась она. — Но не тебя. Мне страшно за тебя. За то, что они с тобой сделали. За то, что ты до сих пор думаешь, будто ты зверь.

— Меня так называли. Двадцать лет.

— Двадцать лет тебя называли неправильно.

Он молчал. Она всё ещё держала его за подбородок, её пальцы, худые и бледные, на его изуродованном лице. Контраст был почти болезненным. Но ни один из них не отводил взгляд.