Книга Особая война, страница 67 – Сергей Иванович Зверев

Самолет появился неожиданно. В этом было все мастерство летчика, который не кружил над лесом, выискивая костры или ориентиры. Он увидел огни и сразу вышел на линию посадки. Он не спускался с неба, а словно материализовался из самой ночи, выплыл из-за вершин величественных елей. Это был неторопливый биплан У-2, уверенный и надежный, как крестьянская телега. Его крылья, освещенные снизу алым заревом, казались огромной ночной бабочкой, летящей на огонь. Он прошел низко над поляной, и партизаны, задирая головы, успели разглядеть звезды на фюзеляже, а в кабине — темный шлем летчика.

— Садись, дорогой! — восторженно кричали люди на поляне, размахивая руками, шапками.

Но самолет, пройдя над самыми кострами, снова набрал высоту и растворился в темноте. Мотор его заурчал с новой силой. На поляне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском костров. Сердца сжались от страшной догадки: не узнал? Сомневается? Или это фашистский летчик на трофейной машине? Минута тянулась как вечность. А потом урчание снова приблизилось. Летчик делал новый заход. На этот раз он вел машину хитрее, по более пологой траектории. Было видно, как он «чувствует» полосу, оценивает каждый метр, каждую тень от пляшущих языков пламени. Казалось, он ведет не самолет, а живую, пугливую птицу, которую нужно мягко опустить на землю.

И вот колеса У-2 коснулись подтаявшей снежной корки. Подмяли, проломили ее с хрустом, самолет сделал подскок, а затем побежал, чуть подпрыгивая и покачивая крыльями на неровностях почвы. Вот самолет докатился до конца поляны, развернулся и замер, выпуская из выхлопной трубы последнее облачко выхлопных газов. Мотор смолк, и наступила оглушительная тишина, которую тут же нарушил треск факелов и приглушенные возгласы.

Партизаны бросились к самолету, надеясь пожать руку пилоту, обнять смелого парня. Сколько радости было на этих лицах — уставших, загрубевших от мороза и ветра. Но из кабины показался человек в летном шлеме, державший в руках пистолет, нацеленный на бегущих к нему людей. Летчик с опаской смотрел на бегущих. Он знал все уловки фашистов: могли и форму надеть трофейную, и полосу подготовить ложную. Он крикнул что-то, но никто не разобрал слов летчика, поняв только предостерегающие интонации. Но все узнали этот голос. Седов, это же Седов! Это снова прилетел он! Романчук все понял мгновенно и остановился, подняв руки и приказывая партизанам остановиться. Потом он сделал несколько шагов к самолету и крикнул:

— Андрей! Седов! Свои! — голос его был хриплым, но твердым. — Это я, Романчук!

— Петр Васильевич, вы? Сашка, Лещенко? Ребята!

Партизаны бросились к самолету, радуясь, что все обошлось, что они узнали друг друга. Теперь каждый понял, чего опасался старший лейтенант. Наверняка много было случаев, когда самолет в тылу ожидали не партизаны, а гестаповцы, фашисты с собаками.

Летчик улыбался и махал рукой, останавливая Лещенко с Канунниковым, которые взобрались на крыло самолета, чтобы скорее пожать руку старому товарищу.

— Подождите, дайте отсоединить! — смеялся летчик, и теперь партизаны увидели в свете факелов, что Седов, наклонившись, отрезает кусок парашютной стропы.

В его сапог был воткнут толстый рыболовный крючок, который используют на сомов. Стропа тянулась в заднюю кабину к взрывчатке. Лещенко побледнел, это было хорошо видно даже при слабом свете догоравшего факела. Он смотрел на лицо Седова — молодое, усталое, но с облегчением расплывшееся в улыбке.