Книга Особая война, страница 66 – Сергей Иванович Зверев

— Сколько человек охраны?

— Около двадцати, — ответил Максимов. — Три постоянных поста, два из них суточные, один только ночной — всего десять человек суточного караула. Казарма там же на первом этаже. Занимают две комнаты. Из техники — два легковых автомобиля и грузовик. Вооружение только стрелковое: винтовки у фельдфебелей, а их четыре человека, автоматы.

— Многовато для нас, — покачал Канунников головой. — Их двадцать, а нас семеро, если считать Сороку и Зою. Один к трем соотношение, только нам еще придется здание штурмовать.

— А неожиданность? Фактор неожиданности? — лихо подмигнул Бурсак. — У нас еще пулеметы есть, гранаты. Снять часовых ножами, забросать казарму гранатами и на их же машинах вывезти арестованных в лес, а там пересадить на сани — и айда в самую чащу. Никто и не сунется догонять нас. А? Как я придумал?

— Придумал хорошо, — кивнул Максимов. — Но любая заминка — и к зданию приедут автоматчики из гарнизона. А еще в подвале может быть пост для охраны камер. А если они не захотят сдаваться и будут отстреливаться до последнего, зная, что подмога прибудет очень быстро? Сразу же весь наш план оборачивается провалом. Нет, Семен, тут наскоком не взять, нужно иметь план здания, нужен человек, который бывал в подвалах, кто там сидел. А еще нам после этого нападения придется менять место лагеря. Немцы из кожи вон вылезут, но будут нас искать и прочесывать лес. Надо уходить в большой массив на юго-запад.

— Прав старшина, — согласился с Максимовым Романчук. — Но об этом мы подумаем чуть позже. А сейчас для нас главное — принять самолет, получить груз и доставить его в лагерь.

…Наверное, командование фронтом получало сводку погоды, поэтому и торопило с отправкой самолета к партизанам. Эта ночь, как и предыдущая, была пасмурная, темная, про которую говорят: «Хоть глаз выколи». Партизаны, стоя посреди посадочной полосы, напряженно прислушивались. Они ждали самолет уже около двух часов. Лес, заваленный мокрым слежавшимся снегом, тонул вокруг поляны, как в черной смоле. Воздух был резок и звонок, он обжигал легкие морозной остротой, пах хвоей, талым снегом и горьковатым дымком от костерка, от которого потом будут зажигаться факелы для обозначения посадочной полосы.

Внезапно в ночи издалека донесся звук. Сначала едва уловимый, похожий на комариный звон, он быстро нарастал, превращаясь в знакомое, родное, разрывающее душу прерывистое урчание.

— Наш! — сразу же определил Максимов. — У-2.

— Приготовить факелы! — крикнул Романчук, волнуясь, как на первом свидании.

Уже принимали самолет, уже прилетал Седов, а все равно волнение. Ведь не откуда-то, а от своих, из-за линии фронта самолет. Это многое значит для партизан, живущих и сражающихся в полном окружении врагов день и ночь. И с каким же нетерпением все ждали этой команды, с какой поспешностью все бросились зажигать факелы у маленького костра. И вот уже метнулись тени, огоньки на фоне черного леса, партизаны побежали, каждый к своей пирамиде из сучьев, сухого хвороста и бересты. Эти костры должны были загореться ярко, жарко и сразу все. И гореть они должны недолго, чтобы только дать самолету возможность безопасно сесть. И вот уже огонь, жадно хватая сухую растопку, побежал по сухим веткам. Из мрака возникла призрачная колеблющаяся полоса — несколько костров, вытянутых в линию. Пламя отражалось в тысячах снежных кристаллов, а еще в глазах людей, с надеждой смотревших в небо.