Книга Полонез, страница 106 – Александр Домовец

Дело за малым — завладеть… Для того и бреду по ночному Парижу в тусклом свете редких уличных фонарей, словно бездомный и неприкаянный человек, не знающий, куда идти и что делать.

Ну, вот и особняк. Неподалёку вижу карету, запряжённую двойкой лошадей. При мысли, что Каминский с Жаком рядом, на душе теплеет.

Потихоньку открываю калитку ограды, проскальзываю к сторожке охранника и осторожно заглядываю в небольшое окно. Здоровяк Збигнев лежит головой на столике, причём голова соседствует с пустыми мисками. Агнешка приготовила ужин на славу, — по моему рецепту, естественно. Впору гордиться своими кулинарными способностями.

Пройдя до особняка, аккуратно открываю освещённую фонарём дверь и тихонько захожу внутрь. Тщательно вытираю ноги о половик — зачем оставлять следы? Безлюдно, тихо и темно, как в погребе. Немного не по себе… но опасаться надо людей, а не их отсутствия. Зная расположение комнат наизусть, уверенно, хотя и неторопливо, поднимаюсь по лестнице.

Следующая дверь, которую открываю, ведёт в кабинет Зыха. Первым делом задёргиваю оконные шторы, затем нахожу на столе у человека-совы канделябр и зажигаю спичкой все пять свечей. Становится светло, особенно после короткого путешествия с первого на второй этаж в полной темноте. Бросив пальто на стул, достаю из кармана сюртука два небольших ключа. Даже если бы я решил жениться на Агнешке, более ценного приданого она принести не могла бы.

Начинаю с несгораемого шкафа. Пробую первый ключ. Тихонько вставляю его в замочную скважину. Однако он не подходит. Откладываю, беру второй ключ. В отличие от первого он заходит, — но не проворачивается. Тоже не тот.

Как же так?

Ещё ничего не понимая, лишь чувствуя на лбу холодный пот, бросаюсь к письменному столу. Но и его открыть не удаётся. Ключи явно не те. Выходит, что, снимая их с общей связки, Агнешка что-то напутала.

Как просто и как глупо…

Но прежде чем я успеваю в полной мере осмыслить размер катастрофы, широко распахивается дверь — и на пороге кабинета появляются люди.

Троих я не знаю, но это не важно. Важно, что знаю четвёртого.

Зых.

Выглянув в окно кареты, Жак удовлетворённо сказал Каминскому:

— Вот он.

Каминский и сам уже заметил знакомую фигуру в тёмном пальто. Человек подошёл к ограде особняка и, оглядевшись, открыл калитку. Прошёл. Скрылся из виду.

Откинувшись на спинку сиденья, Каминский пробормотал:

— Теперь только ждать…

— Не любишь ждать? — спросил Жак.

— А кто любит?

Жак достал из кармана куртки небольшую бутылку.

— Глотни, веселее будет, — посоветовал он. — А то, я смотрю, ты весь на нервах.

Судя по запаху, сотоварищ предлагал дешёвую водку. Тем не менее Каминский сделал глоток из горлышка и, скривившись, вернул бутылку Жаку.

— Ты где такое пойло взял? — спросил, отдышавшись. — Да с теми деньгами, что достались от англичанина, ты должен пить отборный коньяк. Или уже всё размотал?

— Да нет, ещё осталось маленько, — беззаботно откликнулся Жак. — А пойло что, пойло как пойло. У нас на Бобовой все такое пьют, и никто не помер. А если и помер, то от чего-то другого…

И в подтверждение своих слов бесстрашно глотнул — от души.

Жак родился и вырос на улочке Бобовой, что в центральном квартале острова Сите. Парадоксальным образом самые грязные и опасные улицы Парижа, составлявшие дно французской столицы, — Скорняжная, Единорога, Старого сукна и другие, — расположились в самом что ни на есть святом месте, возле знаменитого собора Нотр-Дам. Правда, — очевидно, для равновесия, — неподалёку от Нотр-Дам находились также Дворец правосудия и самая суровая из французских тюрем Консьержери… По меркам Сите Жак был человеком приличным и образованным. Другими словами, умел воровать, грабить, мошенничать, вскрывать замки. Каминский подозревал, что в послужном списке Жака есть и человеческие жизни.