Книга Тени над «русским Чикаго», страница 110 – Александр Домовец

Женщина еле заметно усмехнулась.

— Конечно, вы подспудно задумывались – не могли не задумываться! – а что, собственно, эта роскошная красавица нашла в невзрачном и небогатом поручике? – безжалостно продолжал я, как бы размышляя вслух. – Задумывались, но мысли эти гнали прочь. Хотя, как человек неглупый, догадывались: что-то ей от вас, кроме постели, надо. – Бабушкин закрыл глаза. – И возможно, когда дело дошло до вербовки, и она раскрыла карты, вы даже не очень удивились. Во всяком случае, любовный дурман пересилил патриотический долг и офицерскую честь. Вот так вы стали немецким агентом…

Глаза женщины сузились. Бабушкин молча опустил голову. Я резко наклонился к нему.

— Вы, конечно, передавали ей служебные сведения секретного характера и выполняли разные поручения. Вы активно, хотя и на вторых ролях, участвовали в омерзительном спектакле – по сути, глумились над памятью честного офицера Данилова. А чтобы отвести от себя подозрения, вы – не по совету ли своего сообщника Маркина? – изобразили чистоплюя, ревнителя офицерской чести – этакого князя Мышкина в мундире. Признаться, на короткое время вы меня обманули. Благородный отказ порочить покойного начальника – даже с риском для собственной карьеры – вызвал симпатию, чего уж там…

— Хороша симпатия, – пробормотал Бабушкин, глядя на скованные руки.

— Вы переиграли! – отрубил я. – Ваш служебный формуляр выдал вас с головой. Не мог офицер с такими психологическими чертами характера вести себя, как институтка. И я стал вас подозревать. За вами установили слежку. Вскрыли связь с Маркиным, с Капустиной, и не только это. Выяснили, например, что вы переправили в Сарепту некий чёрный саквояж с важным содержимым…

Бабушкин дёрнулся, как от удара. Глядя на него, я испытывал невольную жалость. Да – предатель, да – немецкий агент. Сколько и чего именно у него на совести, ещё только предстоит выяснить. Но одновременно и глубоко несчастный человек, чья душа дотла выжжена обманной любовью. Он мог бы сбежать, выпрыгнуть в окно, однако вступил в бой, чтобы успела спастись его женщина… В конце концов, не родился же он врагом России. Здесь его произвела на свет мать, здесь отеческий дом, здесь получил офицерские погоны.

Я положил ему руку на плечо, сильно сжал.

— Послушайте, Павел! Сделанного не вернуть. Но для вас ещё не всё потеряно. Мы точно знаем, что немцы готовят в Царицыне крупную диверсию. Со дня на день могут прозвучать взрывы. Будут жертвы, прольётся кровь… Расскажите нам всё, что вы знаете об этой акции, и клянусь: это облегчит вашу душу, не говоря уже про участь. – Я повернулся к женщине. – Сказанное относится и к вам, фройляйн Эльза.

Голубые глаза лже-Капустиной уставились на меня с холодным вызовом.

— Этот человек может говорить всё, что угодно, – отчеканила она. – Но какое отношение это имеет ко мне?

Признаться, я опешил и даже взял паузу. Подшибякин и Алексей обменялись удивлёнными взглядами.

— Вы хотите сказать, что с присутствующим здесь Павлом Аристарховичем Бабушкиным вы не связаны? – спросил я наконец.

— Отчего же, связана… мимолётно.

— Что значит «мимолётно»?

— То и значит. – Искривила она розовые губы. – Я должна вам признаться, что… Словом, после смерти Данилова я очень горевала. Мне было одиноко и плохо. Чтобы хоть как-то утешиться, я завела короткую связь с его помощником. Конечно, моего дорогого Андрея он заменить не может, но… – Она потупилась. – В конце концов, я женщина и у меня есть свои физиологические потребности. Вы человек взрослый, должны понимать.