Книга Мемуары мавра, страница 119 – Лайла Лалами

После смерти Диего каранкавам сразу наскучило наше присутствие. Задания, которые несколькими неделями ранее были бы оплачены хорошим ужином, теперь, казалось, гарантировали лишь то, что нас не будут бить. В надежде на лучшее обращение, мы отдали последнее, что у нас было, – остатки одежды, топор, перчатки Леона. Мы играли с их детьми. Мы даже пытались поучаствовать с ними в плясках. Но, судя по всему, это не изменило их мнения о нашей склонности к воровству, недостатке чести и бесполезности. Не прошло и месяца, как Гутьеррес, Уэльва и Вальдивьесо имели неосторожность зайти в хижину, в которую каранкавы запретили входить. Тем же вечером их казнили. К концу весны нас осталось только трое: Дорантес, Кастильо и этот слуга Аллаха – Мустафа ибн-Мухаммад.

Наша жизнь у каранкавов была полна несчастий. Я знаю, что мои кастильские спутники подробно рассказали об этом Королевскому суду, но упоминаю об этом по другим причинам. Я говорю о том, что наша жизнь у каранкавов была полна несчастий, потому что то, что начиналось как безразличие, переросло в такую жгучую враждебность и жестокость, что мы не решались им перечить. Мы начали поговаривать о побеге, но не знали, сможем ли долго прожить в глуши без индейцев, знающих эти места и источники пищи и воды. По вечерам, когда мы сидели, словно отверженные, на краю лагеря, где нам разрешалось спать, я наблюдал, как лица Кастильо и Дорантеса, освещенные неровным пламенем костра, наполняются отчаянием. И я понимал, что эти лица – отражения моего собственного.

* * *

Однажды рано утром я проснулся и обнаружил, что место рядом со мной пусто. На постели остался только отпечаток тела Дорантеса. Я тут же почуял неладное, потому что он никогда не выходил из хижины раньше меня. Мы получили одинаковые распоряжения с рассветом идти собирать хворост, но Дорантес привык оставаться в постели ровно на миг дольше меня, дожидаясь, пока я встану и выйду из хижины, прежде чем последовать за мной. Таким образом он поддерживал иллюзию, что, хотя мы оба служим каранкавам, он когда-то был моим хозяином, а я – рабом. Нет лжи более соблазнительной, чем та, что мы используем для самоуспокоения.

Я протянул руку через пустое место и разбудил Кастильо. Мы тихо обошли лагерь в поисках Дорантеса, но так и не нашли его. Женщины каранкавов, встававшие рано, как и мы, тоже заметили его отсутствие. За завтраком они рассказали об этом своим мужчинам, которые тут же накинулись на нас.

— Куда ушел ваш брат? – спросил касик.

Каранкавы часто называли нас братьями – я против этого не возражал и не обращал на это особого внимания, но сегодня это слово таило в себе смысл, пугавший меня.

— Он не сказал, – ответил я. – Я ничего не знаю.

Балсехекона отхлебнул из фляги.

— Сбежал, – заключил он.

— И это после всего, что мы для него сделали, – заметил касик.

— Наверняка украл что-нибудь.

— Как его брат в тот раз.

— Да и ленивый он был, – заключил Балсехекона.

В глазах каранкавов не было более постыдного качества, чем праздность. Вдруг Балсехекона тупым концом копья ударил меня сзади по ногам. Следующий удар пришелся по плечам Кастильо, который упал на колени. Мы побежали делать свою работу, пока Балсехекона не разозлился еще сильнее.

Собирая в тот день хворост, выскребая и промывая оленьи шкуры, я чувствовал, как во мне нарастает злость. Дорантес привез меня в Страну индейцев, где я не видел ничего, кроме страданий, из-за него меня избили, а для побега он выбрал тот самый момент, когда я позволил себе думать, что связь между нами превратилась в товарищескую. В попытках найти утешение я тоже пришел к самообману.