Книга Мемуары мавра, страница 102 – Лайла Лалами

— Нет, – распорядился отец Ансельмо.

— Но ему он уже не понадобится, – возразил Фернандеш. – Какой в этом вред?

Он снял пояс с Эчеверрии и отнес его в деревню, где обменял на еду.

Эта сделка стала еще одним постыдным поступком в череде тех, которые мы совершили, приняли и научились забывать. Вскоре все начали обменивать мелочи, принадлежавшие покойникам, – шляпы, сапоги, четки, обосновывая это тем, что, если кому-то из нас суждено умереть от больного живота, остальные должны хотя бы попытаться выжить, чего бы это ни стоило. Даже когда имущество от покойников закончилось, живые не оставили эту привычку. Дорантес отдал свою шпагу, Кастильо – перчатки, Диего – свою коллекцию резных птиц, а я – свои бесценные сандалии.

Болезнь распространилась среди капоков с ужасающей скоростью. Я помню, как в одну неделю они похоронили десятерых своих соплеменников. Однажды женщина, потерявшая двоих своих детей, обвинила нас в том, что мы намеренно их заразили. Она без труда восстановила против нас все остальное племя, потому что болезнь уже произвела среди них настоящее опустошение: больные мужчины не могли охотиться, больные женщины не могли нянчить детей, а те дети, кто еще не слег с лихорадкой, ослабели от голода и лишений. Некоторые капоки хотели убить нас, что было бы с их стороны совсем не трудно и даже справедливо, но касик Деленчаван сказал, что, будь мы достаточно сильны, чтобы убивать, то смогли бы и спасти от болезни своих соплеменников.

* * *

Как-то вечером мы разжигали костер, чтобы приготовить ужин, когда вернулся Руис. Он тихо вышел из чащи. Его черная борода так разрослась, что его единственный маленький желтоватый глаз был едва заметен на лице. Грязь и дождь окрасили его одежду в зеленовато-бурый оттенок. Он так упорно настаивал на том, чтобы держаться подальше от капоков, что мы были ошеломлены, увидев его в нашем лагере, где он мог в любой момент встретиться с индейцами.

— Руис! – воскликнул один из нас. – Это действительно ты? Где остальные?

— Они со мной не пошли.

— Почему?

— Не захотели.

— Они вернутся весной?

— Откуда мне знать? Я их не спрашивал.

— Чем вы питались в своем лагере?

— Устрицами.

— Но устричные банки уже почти опустели.

— Мы ели рыбу.

— Рыбу? Где вы достали удочку?

— Мы сделали остроги.

— Мы и не знали, что ты умеешь бить рыбу острогой. Почему ты не вернулся раньше?

— Почему вы задаете так много вопросов?

— Нам просто интересно. Мы тоже хотим рыбы.

— Думаете, я вру?

— Успокойся. Где остальные?

— У них лихорадка.

— Но ты сказал, что они не захотели прийти. Так где правда?

— Не знаю.

— Руис, где остальные?

— Я их съел! Вот! Я это сказал. Вы это хотели услышать?

Его признание было встречено потрясенным молчанием. Разговоры прекратились – все уставились на Руиса. Казалось почти невозможным, что ужасное злодеяние, в котором он только что признался, не привело к каким-то физическим изменениям. Его кожа казалась красноватой, а борода была заляпана грязью, но в остальном он выглядел почти так же, как прежде, то есть как обычный участник нашей экспедиции.

— После того, как мы ушли, Паласиос заболел животом и умер, – тихим голосом продолжил он. – Мы собирались похоронить его, но тогда Лопес сказал, что нам следует просто съесть его. Мы ничего не ели уже пять или шесть дней. Я отказался. Клянусь Богом, я отказался. Но Лопес все равно это сделал. А я был так голоден… Так голоден… А потом Лопес убил Сьерру. А после него – Корраля.