Книга Другие американцы, страница 106 – Лайла Лалами

— По какому случаю? – искренне удивилась Нора.

— Сейчас сезон пионов, – ответил я, внезапно смутившись тем, что пытаюсь превратить свое приглашение в гости в свидание.

Я поцеловал ее, и букет расплющился между нами, веточки лаванды и зеленые ягоды щекотали нам шеи.

— Заберешь их домой или мне поставить в воду?

— Поставь. Они так приятно пахнут.

Я высыпал спагетти из банки, налил в нее воды и поставил туда пионы. Я оставил букет на столешнице, чтобы его было видно из столовой.

— Есть хочешь?

— Умираю с голоду.

— Хорошо. Я много наготовил.

Нора оперлась о столешницу и наблюдала за мной.

— Кто научил тебя готовить?

— Я сам научился, когда мама умерла. – Я протянул ей ложку соуса к курице. – Вот, попробуй.

Ее глаза расширились от удивления.

— Слишком соленый?

— Нет, идеальный.

Я отнес угощение на стол. Все два года, что я прожил в этом доме, я ни разу не пользовался диммером, чтобы убавить свет в столовой, но теперь, прежде чем сесть напротив Норы, я убавил свет, добился интимного освещения.

Впервые я увидел, как она ест. Хотя она не ела, а поглощала все, что лежало у нее на тарелке: курицу, картошку, фасоль, два куска багета, который я чуть не выложил из тележки в магазине, потому что решил, что она его не будет есть. Чем больше она ела, тем шире улыбалась и тем счастливей я себя чувствовал.

Она рассказала мне, как прошел ее день. Большая группа женщин-байкерш зашла в ресторан на бранч, их было так много, что ей пришлось принести из подсобки складные стулья. После байкерш, правда, наступило затишье. Потом Нора проверила свою электронную почту и обнаружила там персональный отказ от устроителей музыкального фестиваля в Сан-Франциско. Письмо привело ее в восторг, что несколько сбило меня с толку, пока она не объяснила, что отказы обычно приходят шаблонные, а тут было настоящее письмо со словами поддержки, и это для нее было очень важно. Это письмо, как ни странно, вернуло ей веру в свои силы.

— А у тебя как дела? – спросила она.

— У меня был обычный день, – ответил я.

Я старался не думать о работе. Женщина из Твентинайн-Палмс позвонила в полицию и сообщила, что сын ударил ножом ее собаку породы чихуахуа и что она боится, что он снова это сделает. Когда я приехал к дому этой женщины, она сидела во дворе и баюкала собаку на руках, как младенца, задние лапы были обмотаны синим бинтом. Она сказала, что ее сын сидит у себя в комнате и слушает музыку, если это можно назвать музыкой, и что он безработный. Она повела меня внутрь, к комнате сына, по оливково-зеленому ковру, покрытому пятнами мочи. Парень вскочил, как только меня увидел.

— Ты что, вызвала полицию? – заорал он.

Добрых пятнадцать минут ушло на то, чтобы выяснить его версию событий. В результате он сообщил, что не трогал эту уродскую чихуахуа и что, скорее всего, она поранила лапу, наступив на бритву, которых полно в доме, а мать бросает их где попало.

— Оглянись вокруг. Как тебе кажется, здесь чисто? – спросил парень.

— Порезался о бритву? – фыркнула мать. – Но я не пользуюсь бритвой. Мне-то бриться не надо.

Они ругались, а я наблюдал за ними и ждал. Трудно было не заметить, какие худые руки у сына, какие расширенные у него зрачки, как он подергивает кистями во время разговора. И действительно, личный досмотр дал результат: несколько унций метамфетамина. Но как только я арестовал парня, мать бросилась умолять отпустить ее сына. Она рыдала и угрожала и шла вслед за мной к патрульной машине со скулящим чихуахуа на руках. Я посадил парня в машину, и пес внезапно ожил, оскалился и защелкал челюстями, попытался укусить меня. Я сказал женщине придержать чихуахуа, но вместо этого она отпустила собаку, и пес бросился на окно машины, а потом съехал вниз на землю, царапая обшивку. Все это время он злобно гавкал.