Книга Роковой 53-й. Смертельные игры, страница 198 – Елена Прудникова

Когда в МГБ появился Игнатьев, в Ленинграде прошла новая волна арестов, в ходе которой пострадали еще несколько десятков человек — но это уже совсем другая история, которая, кстати, практически не исследовалась.

Да, но за что же их все-таки расстреляли?

Версий по этому поводу много, но практически все они имеют своим истоком выступление Хрущева перед ленинградским активом в мае 1954 года.

«В последние годы товарищ Сталин в результате болезни часто менял свое мнение, у него часто менялись настроения. В поведении товарища Сталина в последнее время, вследствие высокого кровяного давления, появлялось немало странностей, чрезмерная подозрительность и раздражительность. Этим пользовались авантюристы типа Берия и Абакумова. Андрианов тоже писал гнусные записки, подливал горючее. Он также сыграл плохую роль в этом деле. Если бы он попытался трезво оценить обстановку и правильно доложить, то это “дело”, может быть, и не возникло бы…

В конце 1949 года товарищ Сталин предложил мне переехать на работу в Москву. Он тогда мне сказал: “Товарищ Хрущев, плохие у нас дела в Москве и Ленинграде. Очень озабочена партия. В Ленинграде провал, там оказались враги народа”.

Товарищ Сталин верил в то, что в Ленинграде орудовали враги»^[138].

Дальше Хрущев подробно повествует, как он «трезво оценил» обстановку в Москве, и потому никакого «московского дела» не возникло. А вот новый секретарь Ленинградского обкома Андрианов этого не сделал — потому все так плохо и обернулось.

Ничего не смущает? Сталину в этой пьесе отводится роль некоего сказочного царя, который по наущению злых советников махнул рукой — и боярина казнили. А за другим плечом у него стоял добрый советник — и другой боярин жив остался. Причем уровень решения вопроса примерно следующий: «Через некоторое время, после переезда в Москву, товарищ Сталин присылает мне анонимное заявление, написанное в адрес лично Сталина. В этом заявлении написано, что Попов является заговорщиком, что с ним в заговоре заодно некоторые секретари райкомов, называют фамилии, указывалось, что Попов готовит в Москве переворот с целью захвата власти.

Стоило мне, прочитав это заявление, сказать товарищу Сталину, что заявление серьезное, надо проверить, сразу было б поручение Абакумову провести следствие и было бы новое дело. Но я, признаюсь, грешен, затянул ответ. Я считал, пусть переварится, уляжется у него, у товарища Сталина, впечатление от этого письма. Через некоторое время он спрашивает меня: “Я передавал письмо относительно Попова, как ваше мнение?” Я говорю: “Это больной какой-то написал. Разве можно поверить, что Попов готовит заговор, это чепуха!”

— А как секретари райкомов? — спрашивает т. Сталин.

— Секретари райкомов есть хорошие, есть плохие.

— Значит, ничего нет?

— Нет, — отвечаю, — я не верю. Попов дурак, но что он не заговорщик, в этом никакого сомнения нет.

Больше к этому вопросу тов. Сталин не возвращался.

Думаю, что у товарища Сталина был разговор с т. Андриановым о бывших ленинградских руководителях. И если бы так поступил Андрианов, никакого бы дела не было. Это точно»^[139].

Да, вот именно так в Политбюро вопросы и решались, кто же сомневается. Особенно когда речь идет о заговоре с целью захвата власти. «Да ну, не надо письмо Абакумову передавать, я с ними поговорил, они хорошие ребята, это какой-то сумасшедший написал». Более того, в воспоминаниях Хрущев пишет, что это было «анонимное заявление, хотя и с подписями, но анонимное по своему характеру. Сейчас не помню, чьи там стояли подписи».