Книга Роковой 53-й. Смертельные игры, страница 103 – Елена Прудникова

А существовало ли вообще спецсообщение? Абакумов, учитывая чрезвычайную важность вопроса — ведь речь шла о халатности при лечении одного из первых лиц государства (министр ГБ не обязан был разбираться в тонких медицинских вопросах, но что такое «инфаркт» — знал наверняка), мог отправиться к Сталину самолично. В этом случае писать спецсообщение не было нужды — он доложил обо всем устно.

Дальнейшие действия Сталина? А как действовали бы вы, если бы речь шла о вашем близком человеке и вы обладали неограниченными возможностями? Девять из десяти, что Сталин решил проверить письмо сам и немедленно. Сделать это было очень просто: снять телефонную трубку и попросить привезти к нему специалиста по ЭКГ, никак не связанного с Лечсанупром. Ну или отвезти ему кардиограмму. Какой ответ он получил? А это, знаете ли, вопрос философский…

В апреле 1952 года министр госбезопасности докладывал Сталину: «Проведенной по делу медицинской экспертизой установлено, что Карпай были неправильно расшифрованы электрокардиограммы А.А. Жданова и у него не был обнаружен инфаркт миокарда, в результате чего режим лечения А.А. Жданова был нарушен…»^[48] Стало быть, какая-то экспертиза проводилась. С другой стороны, поиск в интернете позволил найти современный анализ, где говорится, что никакого инфаркта не было^[49], и некие слайды, повторяющие слова Юрия Томсинского: без клинической картины вообще ничего не понять^[50]. Так что Сталин, выслушав консультанта, вполне мог отправить бумагу в архив без дополнительного расследования. Мог? А вот и нет! Поскольку, получив такой сигнал, вне зависимости от отношения к нему, МГБ было обязано провести расследование. А раз было обязано, то и провело.

Косвенно это подтверждается воспоминаниями Игоря Гольдмана, сына известного заведующего кабинетом ЭКГ 5-й советской больницы Льва Гольдмана:

«Осенью 1948 года академик Зеленин начал приносить моему отцу на расшифровку электрокардиограммы, сделанные “на стороне”, на хорошей аппаратуре. Отец работал с ними дома, на крышке занимавшего почти всю нашу небольшую комнату черного концертного рояля… Через много лет, когда я уже сам стал врачом, он рассказал мне, что это были электрокардиограммы из кремлевской больницы. Но ни мой отец, ни академик Зеленин не знали, кому они принадлежат…»^[51]

Кроме того, Сталин должен был (это простая логика, господа, так ведут себя в подобной ситуации все родственники и друзья пациентов) позаботиться об «альтернативном» обследовании больного. Тем более что к тому времени майор Белов успел рассказать об истории с «инфарктом» жене Жданова. Какова ее самая естественная реакция? Ну, то, что она поставила на уши весь санаторий — известно, а кроме? Позвонить Сталину, так что к моменту получения письма вождь уже и так обо всем знал.

Как бы то ни было, на «смену караула» у постели больного уже не оставалось времени — 31 августа Жданов умер. Дальше следовало подождать результатов вскрытия. Если в качестве причины смерти указан инфаркт, значит, этим делом надлежит заниматься МГБ, и пусть Абакумов разбирается, что это — ошибка, халатность или злой умысел. Если инфаркта нет, стало быть, это сугубо медицинская склока, и дело можно списывать в архив. Кстати, вспомним гипотезу Томсинского о том, что вскрытие на Валдае могло производиться по настоянию кого-то, кто хотел знать правду и не дать врачам времени подготовиться, чтобы ее скрыть. В таком случае Егоров должен был получить от Поскребышева не разрешение провести вскрытие на Валдае, а указание это сделать. Да еще и с тем патологоанатомом, которого назовут, а не с тем, какого бы он сам хотел.