Книга Тень за стеной, страница 48 – Валерий Шарапов

Приглядевшись, Катерина с удивлением поняла, что это Савушкин. И он орал не на кого иного, как на Симака, а тот сидел за столом и делал вид, что спокойно пишет, нажимая на бедное перо так, что брызги летели веером.

— Я вам не кто-нибудь! Я не позволю! Моя дочь, похороню целой! Знаю я, как у вас тут все… делается!

— Все знают, – не поднимая головы, сказал Симак, – не определяйте голосом. Тут морг, а не театр «Ромэн».

Катерина задохнулась от восторга, а Савушкин – от праведного негодования:

— Ты… вы что?! Вы совсем тут обнаглели? Да ты знаете, что я могу?..

— Здесь – ничего, – спокойно парировал Симак, продолжая писанину, явно ненужную. И продолжил: – По закону вскрытие обязательно при подозрении на насильственную смерть. Вот, товарищ оперуполномоченный подтверждает…

Названный товарищ имел место, но держался как-то пассивно, в стороне, как бы зрителем. Он не вмешивался, потому что явно видел, что пока медику помощь не нужна.

— У вас, извините, ребенок из окна выпал. Раз так, то должно быть вскрытие.

Савушкин не выдержал и треснул кулаком о стол:

— Только тронь ее, понял? Полетишь к этой самой…

Тут Симак совершил этюд, достойный оваций Станиславского: неторопливо, точно считая про себя, отложил перо, сплел пальцы, посмотрел, не вставая, вроде бы снизу вверх, а все равно свысока. И какая получилась пауза – насыщенная, красивая. Даже жаль было, что она прерва-лась:

— Слушаю вас. Куда я, заведующий патолого-анатомическим отделением, должен полететь? Фантазируйте смело.

И знаете, проняло Савушкина, он резко отвернулся и прохрипел, с ненавистью глядя на опера, ни в чем не повинного:

— Я сказал! Без вскрытия хоронить буду!

Тут вступил и опер – тоже очень удачно. Он скучно произнес, глядя чуть в сторону, точно надоело ему по сотому разу твердить одно и то же:

— Лев Давыдович, мы понимаем ваше святое родительское негодование, можно сказать, сочувствуем горю. Но если вы настаиваете на криминальной причине смерти, то вскрытие обязательно. Или вы теперь настаиваете на циничном самоубийстве?

Катерина мысленно поаплодировала: «Вот это да! Молодец!»

— И насчет скандала в общественном месте, – по-прежнему скучно продолжал опер, – нехорошо. Пятнадцать суток и письмо на работу.

— Кто таков? – просипел Савушкин. – Куда только делся его красивый голос.

— И снова представляюсь. Старший лейтенант Ненашев, Павел Петрович, первый отдел МУРа.

Все, кончилось у Савушкина терпение, но скандалить было не о чем. Он круто развернулся через плечо и направился к выходу. За ним последовал и Ненашев, предварительно с чувством пожав Симаку руку.

Борис Ефимович еще для порядка что-то писал, потом, убедившись, что посторонние ушли, резко встал, опрокинув стул, сорвал замызганный халат, бросил в угол и ушел в свой кабинет.

Введенская подождала немного, чтобы Ефимыч успокоился окончательно, и тихонько вошла в комнату.

…Симак свирепо полоскал под краном руки, слишком сильно пустив воду и дыша, как запаленная лошадь, – тяжело, с присвистом. Он уже был в чистом халате, накрахмаленном, стоящем колом. Сестра-хозяйка знала, что он признает только такие.

— Борис Ефимович, можно?

— Занято! – рявкнул он через плечо. – Кого там черт принес?

— Это я, Сергеевна.

— А, ну ладно. – Симак вытер руки, наплевав на этикеты, протянул ладонь первым: – Здравствуй. Чего у тебя там?