Книга Пятнадцать лет молчания, страница 99 – Сергей Иванович Зверев

— Свяжи его. — Его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Окажи первую помощь. Он должен жить. Он должен предстать перед судом.

Он отшатнулся от тела Захарова, прислонился к холодной стене. Его руки тряслись. Вся его мощная, тренированная фигура была одним сплошным синяком. Он чувствовал вкус крови во рту.

Он победил. Он нейтрализовал угрозу. Выполнил протокол.

Но глядя на окровавленное, но живое тело своего наставника, на мигающий значок удаленной передачи на мониторе, он понимал: это была не победа. Это была капитуляция. Капитуляция перед тем, что хуже смерти. Перед безысходностью.

Он проиграл.

Тишина после боя всегда обманчива. Она не приносит успокоения, а лишь оглушает, заставляя острее чувствовать каждый вывихнутый сустав, каждый надорванный мускул, каждый сломанный палец. Игнат Калинов стоял, опираясь ладонью о холодную сталь серверной стойки, и эта тишина давила на него тяжелее тысячетонной скальной породы над головой. Его тело было единым, пульсирующим болью организмом, где физическая агония сливалась с душевной в один сплошной, невыносимый шум. Прерывистый хрип Захарова, пытавшегося вдохнуть сквозь разбитый рот и сломанные ребра, лишь подчеркивал гробовую неподвижность всего вокруг. Он победил. Он стоял на ногах. Его противник — повержен. Но внутри, в той самой глубине, где когда-то жила уверенность, теперь зияла черная, ледяная пустота. Он проиграл. Он знал это с той самой минуты, как увидел кадры с отцом. И теперь, после всей этой кровавой бойни, это знание кристаллизовалось в абсолютную, неопровержимую истину.

Его взгляд, затуманенный болью, адреналиновой одышкой и глухой подспудной яростью, медленно, с нечеловеческим усилием оторвался от окровавленного, неподвижного тела наставника. Он пополз вверх, по черному дымившемуся корпусу ШУ-9, к центральному монитору. Туда, где всего несколько минут назад алели роковые цифры обратного отсчета, диктуя волю и задавая темп их смертельной схватки. Теперь главный экран был темным, мертвым, как выжженная пустыня. Как и само «изделие», чье сердце он остановил ценой невероятных усилий Цифры и точечного заряда. Но не все.

В правом нижнем углу, на одном из уцелевших вспомогательных дисплеев, мигал одинокий, настойчивый, почти насмешливый значок. Не красный, не тревожный. Зеленый. Цвет успеха, выполненной задачи. Иконка стилизованной спутниковой антенны с исходящей стрелкой. И подпись, выведенная четкими, белыми буквами: «Пакет Д.З. Передача завершена. Статус: УСПЕШНО. Целостность: 100 %».

Он не уничтожил правду. Он ее кастрировал, отрубил главный ствол, но корень, живучий и ядовитый, ушел вглубь, дал побег в самый неподходящий момент. «Небольшой пакет. Самое главное. Ушел в момент детонации». Слова Захарова, произнесенные им с предсмертной, хриплой уверенностью, жгли его изнутри теперь сильнее, чем все полученные удары, сильнее, чем огонь в растянутых связках и сломанных ребрах. Он был не просто побежден физически. Он был уничтожен идеологически. Его вера, его религия — протокол — оказались ширмой, за которой пряталось чудовищное лицо системного предательства.

Адреналин, до этого заливавший его тело будто раскаленным жидким свинцом, начал медленно отступать, обнажая выжженную, пустынную равнину его сознания. На смену ему шла леденящая тотальная пустота, в которой не было места ни ярости, ни сожалениям; лишь холодная, безразличная констатация факта. Он сделал шаг. Левая нога, получившая в бою несколько жестких ударов по бедру и колену, подкосилась, послав в мозг острый, пронзительный сигнал тревоги. Он едва удержался, судорожно вцепившись пальцами в перфорированную панель стойки и чувствуя, как холодный металл впивается в окровавленную кожу. Еще шаг. Медленный, тяжелый, неуверенный, как будто он шел не по ровному антистатическому полу, а по густому, вязкому арктическому снегу, проваливаясь по колено с каждым движением. Расстояние от стойки до центрального пульта, всего пять метров, показалось ему бесконечным марш-броском по выжженной земле.