Книга Пятнадцать лет молчания, страница 74 – Сергей Иванович Зверев

Калинов лишь кивнул. Он этого и ожидал. «Полярный рубеж» защищался. Они входили в его зону поражения.

Десять минут. Они вышли в огромный цилиндрический зал, явно бывший техническим доком или ангаром. В центре уходила вниз огромная винтовая лестница, обвивавшая массивную центральную колонну. Света не было, лишь их фонари выхватывали из мрака гигантские тени закрученных в спираль стальных балок. Гул здесь был оглушительным: он исходил откуда-то снизу, из-под их ног, заставляя вибрировать под ногами металл.

— Спуск. Осторожно, — скомандовал Калинов.

Они начали спускаться по лестнице. Каждый шаг отдавался гулким эхом в огромном пространстве. Калинов чувствовал, как с каждой ступенькой тяжесть на его плечах растет. Они приближались к сердцу бури. Он представлял себе Захарова — там, внизу, рядом с ШУ-9. Что он чувствует? Уверенность? Предвкушение? Или такую же гнетущую тяжесть ожидания? «Он мой наставник. Он учил меня всему, что знаю. А теперь я иду его убивать. Во имя чего? Во имя системы, которая предала его? Или во имя той же правды, которую он хочет обнародовать?» Вопросы, на которые не было ответов, жгли его изнутри, но он отталкивал их, заставляя себя концентрироваться на лестнице, на следующем шаге, на следующем повороте.

Пять минут. Они достигли низа лестницы. Перед ними был короткий, хорошо освещенный (по сравнению с туннелями) коридор, заканчивавшийся массивной бронированной дверью с гербом СССР. Дверь была приоткрыта. Из щели лился яркий электрический свет и доносился ровный, мощный гул работающего оборудования.

Калинов остановился, поднял кулак. Они замерли в тени у основания лестницы. Он посмотрел на Смирнова. Тот был бледен, но его глаза горели решимостью. Он кивнул.

— Пять минут, — прошептал Калинов. Его голос был едва слышен даже ему самому из-за гула. — Готовься.

Он посмотрел на приоткрытую дверь. За ней был Захаров. За ней была правда о «Снежном щите». За ней был конец их миссии. И, возможно, конец их самих. Он сделал глубокий вдох, почувствовал, как холодный металл приклада его «Вереска» упирается в щеку. Время вышло. Пришел час протокола.

«Пять минут». Эти слова отдавались в сознании Калинова металлическим эхом, синхронным с гулом работающего оборудования. Пять минут, отделявших их от стальной преграды, за которой ревело сердце «Полярного рубежа». Он медленно поднял сжатый кулак, и группа замерла в неестественной позе, словно застывшие тени у основания гигантской винтовой лестницы. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по ограниченному пространству: справа — шершавая ледяная стена, покрытая инеем; слева — зияющая пропасть технического колодца, уходившая в непроглядную темноту; впереди — тот самый короткий, ярко освещенный коридор, ведший к цели.

— Стой. Облегчаемся. — Его голос прозвучал негромко, но с той стальной четкостью, что не терпела возражений.

Он выбрал место с тактической точностью: неглубокую нишу в бетонной стене, где когда-то, вероятно, располагался распределительный щит или панель управления. Сейчас это углубление, едва достаточное, чтобы вместить троих человек, становилось их «гнездом», временным пунктом сброса, где они оставляли все, что могло стоить им драгоценных долей секунды, любого неловкого движения в предстоящем ближнем бою. Тишина, воцарившаяся после его команды, была особого рода — не отсутствием звука, а активным, напряженным безмолвием, нарушаемым лишь оглушительным гулом механизмов и прерывистым дыханием самих бойцов. Это был древний ритуал воина перед решающей схваткой. Протокол сброса. Медленное, методичное превращение из группы автономного выживания в сжатый, отточенный штурмовой кулак.