Книга Пятнадцать лет молчания, страница 104 – Сергей Иванович Зверев

Внутренний монолог, до этого логичный, взорвался хаосом противоречий. «Он предатель. Он похититель. Он угроза национальной безопасности. Его смерть — это закрытие дела, окончательное. Акты подписаны, отчеты сданы. Система успокоится. А если он выживет? Если его найдут? Он станет вечным укором. Живым доказательством твоего морального банкротства. Доказательством правды о „Снежном щите“. Но убить его сейчас… сейчас, когда он беспомощен… это не исполнение долга. Это казнь. Казнь человека, который был прав. Ты станешь таким же, как они. Как Зайцев. Холодным палачом, исполняющим бесчеловечный приказ. Твой отец смотрит на тебя, Игнат. Из той самой метели. Что он увидит? Солдата, исполнившего долг? Или убийцу, прикончившего того, кто пытался докричаться?».

Он не мог. Это была последняя черта, та, за которую его рассудок уже не мог переступить. Уничтожить машину — да. Убить в честном бою — возможно. Но хладнокровно добить лежачего… после всего, что он узнал… это превращало его из офицера в мясника.

Его рука, уже лежавшая на рукоятке «Грача», разжалась. Он опустился на корточки; его лицо оказалось в сантиметрах от лица Захарова. Тот был без сознания. Его дыхание было поверхностным, пульс на сонной артерии — слабым, нитевидным, но он был. Жизнь, упрямая и цепкая, еще теплилась в этом изувеченном теле.

Взгляд Калинова упал на правую руку Захарова. На тот самый микрочип, что лежал на его ладони. На тонкий оптический волновод, соединявший его с часами. Индикатор погас. Передача завершена. Правда ушла.

Он медленно, почти с благоговением, взял микрочип. Крошечный, холодный кусочек кремния, оказавшийся страшнее любого оружия. Он сжал его в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в кожу. Затем он поднес его к часам Захарова. Аккуратно, чтобы не потревожить раны, он отсоединил волновод, разорвав последнюю физическую связь с ушедшим в эфир пакетом. Он засунул чип в карман своего разгрузочного жилета. Не улики для «Центра». Личный трофей. Напоминание.

Он встал. Решение было принято. Молча. Без оглядки. Он нарушал протокол. Сознательно и добровольно.

— Байкал. — Его голос прозвучал хрипло, но твердо. — Неси Мороза. Выходим. Сейчас.

— Принято, — донесся невозмутимый отклик Воронова из темноты.

— Цифра, финальный статус. — Калинов повернулся к Смирнову, который возился с одним из терминалов.

— РЭБ-подавление… прекратилось, — доложил Смирнов, облегченно выдыхая. — Похоже, оно было привязано к системам жизнеобеспечения базы. С отказом питания — отключилось. Канал… канал чист. Я могу вызвать эвакуацию.

— Делай. Координаты шлю. Приоритет — медицинский. У нас тяжелый.

Он не уточнил, кто именно ранен. Смирнов кивнул; его пальцы уже застучали по клавиатуре планшета.

Калинов последний раз обвел взглядом командный центр. Поле боя. Место его идеологической капитуляции. Он видел не место, где состоялся его триумф, а кладбище. Кладбище технологий, иллюзий и его собственной веры. Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь на тело Захарова. Он оставлял его судьбу на волю случая, холода и, возможно, той самой системы, против которой тот восстал. Это была не милость. Это была капитуляция его собственной роли палача.

Вертолет «Ми-8АМТШ» «Терминатор» ревел двигателями; его лопатки рубили холодный, разреженный арктический воздух, наполняя салон монотонным оглушительным гулом. Игнат Калинов сидел на откидном сиденье, прислонив голову к вибрирующей обшивке. Его тело, забинтованное и обработанное, ныло и гудело в такт работе турбин. Рядом, на носилках, под капельницей, спал Мороз. Его лицо было бледным, но дыхание ровным. Воронов сидел напротив, его «АК-12» лежал на коленях, стволом в пол. Его каменное лицо не выражало ничего. Смирнов, пристегнутый у иллюминатора, смотрел в черную беззвездную мглу за бортом.