Книга За час до взрыва, страница 96 – Александр Тамоников

Он надел чистую, но все еще пропахшую гарью и порохом гимнастерку, пристегнул ремень, поправил пилотку. Обмундирование было потрепанным, но в нем была некая честная, боевая презентабельность.

— Идем на завтрак, – объявил он.

Столовая управления располагалась в том же здании, в полуподвале. Длинный зал с низкими сводчатыми потолками, грубо сколоченные столы и скамьи. Запах – каши, кипяченого молока, дешевого табака и влажного сукна. Народу было немного: несколько групп офицеров и солдат, видимо, тоже только что вернувшихся с заданий или готовящихся к выезду. Разговоры были негромкими, деловыми.

Раздачей занимались две поварихи в белых, но сильно заношенных халатах. Уваров с группой получили свои порции: в алюминиевых мисках – густая перловая каша с тушенкой, кусок черного хлеба и эмалированная кружка с горячим, почти черным чаем, подслащенным крошечной ложкой сахарного песка. Они сели за свободный стол в углу.

Ели молча, сосредоточенно, как и все делали в последние дни. Каша казалась невероятно вкусной – простой, сытной, горячей. Это была еда, а не просто топливо для организма. Громов уплетал за обе щеки, громко чавкая. Егоров ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусок. Смирнова отодвинула куски жира к краю миски, но кашу съела дочиста. Уваров чувствовал, как тепло от пищи разливается по телу, согревая изнутри, заполняя пустоту, оставшуюся после выброса адреналина и сверхнапряжения.

Когда с едой было покончено, Уваров допил чай, поставил кружку на стол.

— Свободны до десяти, – повторил он. – Приведите в порядок снаряжение, что осталось. Почистите оружие, если успели получить со склада. Я вернусь к десяти.

— Вы куда, товарищ майор? – спросил Громов, вытирая рот рукавом.

— В госпиталь. Проведать Тритона. Нужно понять, в каком он состоянии, что ему требуется. И доложить ему, что операция закончена.

Громов, понимающе кивнул. В его маленьких, глубоко посаженных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Передавайте привет от Кувалды.

Уваров вышел из здания управления на улицу. Утро было по-весеннему холодным, но воздух, в отличие от прибрежных низин у Фришес-Хафф, не был насыщен соленой влагой. Здесь он был суше, пах дымом, пылью и той особой смесью, которую источает любой прифронтовой город: гарь, запах человеческих тел и лошадиного навоза. Солнце, уже поднявшееся выше крыш, светило ярко, но почти не грело, лишь золотило верхушки уцелевших деревьев, выщербленные осколками стены и остекленевшие пустые глазницы окон.

Он отказался от предложенного служебного «Опеля» и пошел пешком, зная, что госпиталь – в двух километрах к восточной окраине. Ему нужна была эта прогулка. Нужно было физически ощутить дистанцию между местом, где принимались решения, и местом, где за эти решения платили кровью. Он двинулся по улице, которая до войны, вероятно, была оживленной артерией города. Теперь она представляла собой унылую панораму разрухи и наспех налаженной военной жизни.

Справа тянулся длинный ряд трехэтажных домов из темно-красного клинкерного кирпича. Каждый из них нес следы боев: где-то фасад был иссечен пулеметными очередями, оставившими веерные следы, где-то зияла воронка от снаряда среднего калибра, заполненная обломками и грязным снегом. Окна были либо забиты фанерой и досками, либо зияли пустотой, из которой свисали клочья обоев и оборванные провода. На некоторых зданиях виднелись свежие, уже советские, вывески, намалеванные краской на листах кровельного железа: «Штаб 45-й Гв. СД», «Полевая почта № 83415», «Санпропускник». У одного из полуразрушенных подъездов солдаты из хозвзвода разгружали с грузовика ЗИС‐5 ящики с патронами, аккуратно складывая их в подвал под наблюдением офицера с планшетом.