Книга За час до взрыва, страница 102 – Александр Тамоников

— Выздоравливай, лейтенант. Приказ.

Уваров повернулся и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь. Он оставил Акулова наедине с его болью, слабостью, тихим гулом палаты и мерным тиканьем часов на стене. В коридоре он снова столкнулся с дежурной сестрой, Анной Васильевной. Она что-то записывала в журнал.

— Как он, на ваш профессиональный взгляд? – спросил Уваров ее прямо, без предисловий.

Она подняла на него взгляд, оценивающе. Видимо, решила, что этот майор не из тех, кому нужно смягчать правду.

— Крепкий парень, – ответила она сухо, но в ее голосе прозвучала твердая уверенность. – Выжил после такой травмы, без немедленной квалифицированной помощи, да еще и с потерей крови, – это уже чудо. Но молодость и спортивная, я вижу, закалка – его главные союзники. Если не будет послеоперационных осложнений – пневмонии, эмпиемы плевры, сепсиса, – через две недели начнем поднимать, через месяц – выпишем на долечивание в тыловой госпиталь. Но до полноценной службы, особенно такой… специфической, – она кивнула в сторону его петлиц Смерша, – не меньше трех-четырех месяцев. И то плечо останется слабым местом. Нырять на большие глубины – уже вряд ли.

— Спасибо за честность, Анна Васильевна.

— Не за что. Выполняю работу.

Уваров вышел из здания, снова оказавшись в госпитальном сквере. Он сел на скамейку, достал портсигар, снова скрутил цигарку. Прикурил от трофейной немецкой зажигалки, которая тоже была взята у кого-то из диверсантов. Дым, едкий и горький, был приятен. Он курил, наблюдая за раненными. Вот те двое на костылях закончили спор и теперь молча сидели, уставившись в одну точку. Слепой лейтенант с поводырем уже ушли. Санитар укатил коляску с офицером обратно в здание. Наступила тишина, нарушаемая лишь редкими выстрелами где-то на полигоне за городом и криком ворон на крыше. Это был тыл войны во всей его пронзительной, беспощадной простоте. Место, где зализывали раны, собирали по кусочкам разбитые тела и души, чтобы потом, возможно, снова отправить на фронт или вернуть в гражданскую жизнь, которую многие уже не помнили.

Он думал об Акулове. О его страхе не нырять. Это был правильный, профессиональный страх. Не страх смерти, а страх несостоятельности, потери навыка, превращения из инструмента в проблему. На таких людях, на таком отношении к делу и держалась армия. Не на громких лозунгах и политических сводках, а вот на этой тихой, упрямой привязке к профессии, к мастерству. «Просто сделал работу». В этой короткой, скупой фразе, вырванной у него болью, была вся суть советского человека. В этом была та самая «технология Победы», которую не измерить орденами и не описать в газетах.

Он потушил окурок о подошву сапога, встал и медленно пошел обратно в управление. Обратная дорога казалась короче. Город теперь был полностью ожившим. По центральной улице уже двигался поток машин: грузовики ГАЗ-АА и ЗИС‐5, несколько «Студебекеров» с высокими бортами, редкие легковушки – в основном трофейные «Опели» и «Мерседесы» с советскими номерами. На перекрестке девушка-регулировщица, в ватнике, юбке из сукна и ушанке, с полосатым жезлом в руке, ловко управляла этим хаотичным движением. Ее лицо было серьезным, сосредоточенным, она отдавала команды четко, почти по-мужски.

В одном из полуразрушенных домов, откуда еще вчера торчали обгорелые балки, сегодня уже дымила труба полевой пекарни. Оттуда валил густой, невероятно вкусный запах свежего хлеба. У входа стояла очередь – в основном гражданские, женщины и старики, с сумками и тряпичными мешочками. Жизнь, грубая, настойчивая и прагматичная, пробивалась сквозь разруху и смерть, как трава сквозь асфальт. Война еще гремела за горизонтом, но здесь, в ее тылу, уже начинался трудный, медленный процесс возвращения к чему-то, что когда-то называлось миром.