Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 40 – Константин Зайцев

В шатре повисла пауза. Артур молча крутил свой стакан и в разговор отца не лез — видно было, что часть этих слов он уже слышал в свой адрес, в своё время.

— Я понял вас, — сказал я наконец. И это было правдой: я понял, но не согласился. Соглашаться мне мешал весь мой опыт, в котором протянутые руки слишком часто оказывались с ножом или ядом во второй, но понял. — Я буду аккуратнее в своих мыслях и суждениях, чтобы не создавать проблем ни себе, ни окружающим.

— Большего и не прошу. Хотя уверен, что проблем ты ещё подкинешь. — Хромой допил и перевернул пустой стакан донцем вверх, ставя точку в застолье. — Иди спать, парень. Завтра Марк Вейл озвучит вам регламент на следующий этап, а ты тут не падаешь лишь из упрямства, я такое за версту чую. И вот ещё что. — Он глянул на сына, потом на меня, и в глазах его мелькнула прежняя лукавая искра. — Когда будешь биться с бароном, не пытайся сделать это красиво. Главное — выжить и перегрызть глотку врагу. Сделай это, парень, и старайся не лезть в борьбу, Отто в ней хорош. Выживи, парень, и возьми себе ценный скальп, старый пёс любит хорошую работу.

До палатки я добрался уже за полночь, стянул ботинки, рухнул на надувной матрас не раздеваясь и, засыпая, успел подумать, что день, начавшийся гнездом дремоклювов, заканчивается вином с водой у начальника графской охраны. В моей прошлой жизни за такие карьерные скачки частенько платили головой. Потом пришёл глубокий сон без сновидений, сработавший на мне как хороший наркоз.

Утро началось с того, что тело выставило счёт за вчерашнее, и этот счёт был с очень большими процентами. Ядро за ночь наполнилось едва ли на десятую часть, несмотря на близость разлома. Обожжённые каналы ныли глухо и обиженно, как побитая собака, и даже подъём с матраса мне пришлось разбивать на два приёма. Я сжевал завтрак, стоящий у входа в палатку, совершенно не чувствуя вкуса, прогнал по телу три круга энергии, чтобы разогнать хотя бы кровь, и к девяти стоял вместе со своими на площадке у штабных навесов, где вчера гремели весы.

Народу собралось немало. Судя по количеству, тут появились ещё зрители, а по вспышкам камер — подвезли журналистов. Команды стояли повзводно, наставники за спинами своих, егеря держали периметр, и над всем этим висело то особое утреннее гудение, какое бывает перед оглашением приговора: все уже знают, что что-то будет, и никто не знает, что именно.

Ректор появился без объявления.

Просто в какой-то момент гудение стало глохнуть. Это шло волной, от штабного навеса к краям, — и я увидел, как толпа сама собой раздаётся, освобождая ему дорогу. Никто не командовал «расступись». Никто не толкался. Люди просто отступали, как отступают от края платформы, когда мимо идёт поезд: не из вежливости, а из глубинного, спинным мозгом усвоенного знания, что эта штука не остановится.

Марк Вейл шёл через толпу так, будто гулял по саду. Свежий, отглаженный, с убранными в хвост волосами и утренней ленцой в движениях, он смотрелся среди походных курток и пропылённых сапог как орхидея на дровяном складе — и при этом пустой круг двигался вместе с ним, метра по три в каждую сторону, и егеря по периметру, я заметил, ни один не стоял к нему спиной. Профессионалы чуют такие вещи филейной частью. На его руках, когда он поднял их, призывая к тишине, не было ни единого кольца.