Книга Книга пяти колец. Том 9, страница 56 – Константин Зайцев

Люди потерявшие все и желающие только одного — разрушать все на своем пути. Здесь были только люди. И в этом был самый страшный ужас. Не демоны, не порождения тьмы. Обычные люди, но искаженные, вывернутые наизнанку одной-единственной эмоцией — яростью, что пожирала их изнутри, как червь спелое яблоко. Глубоко вздохнув я сделал шаг вперед, к этим безумцам.

Чем ближе я подходил, тем лучше мне было видно кто они такие. Они не строились в ряды. Не ковали оружие. Они готовились к новому циклу и это подготовка выглядела как изощренная пародия на тренировки имперских легионеров. Это был своеобразный ритуал. Ритуал полнейшего безумия.

Прямо под холмом сцепились несколько пар, вернее, клубков дерущихся тел. Это были не поединки, а какая–то дикая, животная резня. Двое на одного, трое на одного — неважно. Цель? Снести, сломать, растоптать.

Я видел, как здоровенный детина с лицом, залитым кровью из разбитого носа, тупо бил кулаком в грудь упавшему юнцу. Тот уже не двигался, хруст костей был слышен даже сквозь общий гул. А детина бил, бил, пока сам не рухнул рядом, захлебываясь хриплым смехом. Рядом женщина с безумными, выпученными глазами грызла плечо противнику, пока ее противник душил ее собственными волосами.

Чуть дальше стояли грубые столбы с привязанными к ним мешками, обряженными в лохмотья. Карикатуры на врагов. К ним бросались с диким ревом. Не атаковали — стирали с лица земли. Рубили тупыми топорами, пока от мешка не оставалась пыль. Рвали голыми руками. Один парень, тощий как жердь, с истерическим визгом долбил головой в набитый соломой живот «противника», пока его собственный лоб не превратился в кровавое месиво. Он упал, судорожно хватая ртом воздух, а на его место тут же встал следующий, с таким же бессмысленным остервенением.

По краям лагеря… там было хуже всего.Там безумие правило в полной мере. Там они терзали себя. Мужчина средних лет, с перекошенным лицом, методично бил себя кулаком в грудь, выкрикивая хриплое: «Огонь! Огонь!» — пока изо рта у него не хлынула алая пена. Рядом с ним юнец, с абсолютно пустым взглядом, медленно, почти нежно, водил зазубренным ножом по предплечью, наблюдая, как кровь стекает на иссохшую землю. Третий просто стоял, запрокинув голову, и орал что-то невнятное. Один непрерывный, раздирающий глотку вопль, в котором была вся боль мира, вывернутая наружу и превращенная в топливо для ненависти.

Великое Небо! Этот звук! Не крики командиров, не боевые кличи. Сплошная, густая какофония рева, хриплого смеха, лязга железа о камень, глухих ударов по плоти, предсмертных хрипов, бессвязного бормотания. Он давил на барабанные перепонки, заполнял череп, бился в висках.

А запах! Пот, кровь — свежая и старая, неубранное дерьмо людей и животных, гарь от костров, на которых жарили бог знает что, и сладковато-тошнотворный дух гниющих ран. Воздух дрожал. Не от жары — солнца не было видно за желтой пеленой, — а от тысяч сжатых в кулак нервов, тысяч сердец, колотящихся в аритмии безумия.

Это была ярость. Чистая, неразбавленная, самодовлеющая. И это было не средство, не путь к победе. О нет, это была конечная точка.

Они не готовились завоевывать. Они готовились излиться. Как лава. Как чума. Уничтожить все, что попадется, включая себя. Разрушение ради катарсиса в боли и крови.