Книга Танцор Ветра. Том 4, страница 92 – Константин Зайцев

У Матери. Жрец подтвердил.

Кремень напрягся всем телом, хоть и не шелохнулся.

— У Матери, — повторил он. — Он прямо сказал это слово?

— Прямо, господин. «Гарантии у Матери».

Старший брат посмотрел на меня, и в его тёмных глазах вспыхнул тот же огонь, что я видел в ночь, когда мы стояли над картой и планировали Павлин. Так горят старые угли, которые казались уже остывшими, но стоит пустить на них ветер — и они показывают, что под пеплом у них ещё живая сила.

— Эти ублюдки уже не скрываются, — произнёс он. — Они даже не делают вид. Это уже не подготовка. Это уже завет.

Мэй Лин тоже всё прекрасно поняла. Её лицо не изменилось ни на волосок, но я увидел, как дёрнулась у неё щека.

— Мать Изменений, — сказала она ровно. — Как гарант сделки. Советник не просто использует культ. Он принёс жертвенную клятву. Это значит, что сделку нельзя отменить. Нельзя откупиться. Нельзя переиграть и выйти на полпути. Либо мы срываем ритуал до того, как она примет жертву, либо Советник становится её избранным, и тогда остановить его будет в десять раз сложнее. Это как Фуше, только гораздо хуже.

— Избранный Матери Изменений, — медленно произнёс Кремень, будто пробовал словосочетание на вкус и находил его отвратительным. — В одной из ключевых провинций Закатной Империи. Да будут прокляты его предки и да не примет их небо ни в одном из перерождений.

— И с островной армией на улицах, — добавил я.

— И с распущенным легионом.

Мы втроём молча смотрели на серебряную пластинку, лежавшую на столе под лампой. Маленький кусок металла, в котором сошлось слишком много нитей сразу. Культ, Канцелярия, Советник, старая смерть в переулке, тайник наставника, архив, которого нет, и клятва, которую некому отменить.

Таможенник всхлипнул. Тихо, жалко, как щенок, который ещё не понимает, что его уже решили утопить, но уже чует запах воды.

— Господин… госпожа… я всё сказал… правда… я не знал, что это культ… я думал, просто товар… я только подписывал…

— Ты не знал, — произнесла Мэй Лин, не глядя на него. — Ты получал от Советника в два раза больше жалованья, чем по табелю. Ты строил дом в восточном предместье, третий уже по счёту. Ты купил своей младшей жене ожерелье из белого нефрита, а старшей — шпильку с пятью подвесками. Ты подписывал накладные, где за каждой цифрой стоял живой человек, проданный на алтарь. И ты не знал.

— Госпожа, клянусь…

— Ты знал, — она повернулась к нему, и голос у неё стал таким, что я бы на месте таможенника прямо сейчас попросился в Призрачную Канцелярию по собственной воле. — Ты просто выбрал не знать. Это другое. И за это другое ты отвечаешь по-другому, когда мы до этого дойдём.

Таможенник опустил голову. По его щеке скатилась слеза — то ли искренняя, то ли отработанная годами чиновничьего ремесла. Неважно. Слёзы у таких людей — такой же рабочий инструмент, как печать.

Кремень снова взял пиалу. Отхлебнул. Поморщился — чай остыл, пока мы вытаскивали из таможенника последние живые слова.

— Младший.

— М?

— Если мы сегодня ночью не снимем с плеч жреца его голову, то всё, что мы знаем, станет неважным. Потому что Мать примет клятву Советника, и тогда вся провинция будет стоять на коленях у её алтаря ещё до следующей зимы, а к весне она потянется за соседними. И тут неясно: это личная игра Советника или же третий принц тоже связался с культистами.