Книга Город мертвого бога, страница 196 – Алекс Феби

Книга с каждым шагом билась в его грудь, словно второе сердце. Натан накрыл ее рукой, прижал к своей плоти – и она вспыхнула ослепительной белизной, ослепительной даже здесь, в красно-голубом сиянии этого выжженного места.

Вход в пирамиду располагался на уровне земли. Двери не было – был проем вдвое выше Натана, но в ширину приблизительно соответствовавший ширине его плеч. В него забились люди: они протискивались, насколько им позволяла крепость их членов и суставов, царапая кожу, выдирая волосы.

Когда он подошел ближе, они вжались в землю, словно могли смешаться с пылью или прежде времени сойти в могилу, превратиться в погребальный пепел и впитаться в сухую почву. Их спины образовали перед ним сплошной ковер – разноцветные ткани становились красными, затем черными, затем приобретали цвета вздувающейся от жара плоти; а потом оставался лишь узор сгоревших пальмовых листьев, как бы выложенных к его прибытию.

Внутри прохода ему пришлось прокладывать дорогу через их кости – их плечи, их бедра, хрустевшие под его шагами. Впрочем, если бы его невеликий вес и не превратил их в пыль, они бы все равно рассыпались: настолько огромен был исходящий от него жар.

Обе стены были украшены рисунками – повторяющимися изображениями двух женщин, или женщины и девочки, высоких, с удлиненными черепами и тонкими пальцами, – и по мере беспрепятственного продвижения внутрь пирамиды перед Натаном разворачивались все новые сцены. Здесь этим женщинам приносят дары (бушели зерна, стада коз, мешки с мукой), кладут к их ногам драгоценности. А здесь они берут эти вещи и возносят вверх, к солнцу, и от солнца в ответ исходят волшебные существа. Тут были огненные птицы – Натан узнал их без труда, поскольку рисунки, хотя и стилизованные, были весьма точными и ясными, – но были и другие, которых Натан не мог узнать: головы одних животных на туловищах других, сочетания разных частей тела.

— Где Адам Берч? – крикнул Натан.

Но даже он сам не мог расслышать собственного голоса за окружавшими его воплями, грохотом и треском. Слова сгорели в его пересохшей глотке.

Ему пришлось взбираться: пол под его ногами нарастал спрессованной спекшейся массой. Время от времени он заглядывал в какое-нибудь боковое помещение рядом с проходом, вниз, в мешанину того, что было внутри – свечи, ножи, погребальные возвышения, алтари, золото, серебро, жрецы и их помощники, замершие в его свете на один кратчайший момент, с глазами перепуганных кошек, навеки прервав свои песнопения, размазанные по поверхности тех самых стен, что до сих пор служили им защитой.

В одном помещении он на секунду увидел ребенка на возвышении, в окружении мужчин и женщин, которые стояли на четвереньках, преклоняясь перед ним. Горло ребенка зияло открытой раной. Из жаровни возникала голова птицы – точно такой же, как та, что некогда уселась на верхушку Морской стены. Птица посмотрела на него, и хотя ребенок мгновенно превратился в воспоминание, так же как и коленопреклоненные молящиеся, огненная птица продолжала свое рождение. Словно из яйца, она выбиралась из огненной скорлупы, и языки пламени липли к ней подобно оболочке плодного пузыря; ее пальцы скребли по металлу жаровни, сминая его, порождая вмятины и капли, которые падали на каменный алтарь и принимались с шипением кататься по нему.