Книга Аэропорт, страница 69 – Борис Конофальский

На ужин, старший прапорщик Аленичев расстарался, была тыква.

Огромные оранжевые ломти жареные с острым салом. Объедение.

И кукурузный хлеб свежевший. А после повар принёс две кружки и поставил их перед Саблиным и Карачевским со словами:

— Это от полковника, за траншею.

Аким и руку не успел поднять, как Юрка уже схватил кружку и стал нюхать содержимое.

— Ну, чего там у них? — Спрашивает радист Семён Зайцев.

— Ну, не водка точно, — размышляет второй номер пулемётчиков Сафронов.

— Кофе, — говорит Юрка и ставит кружку перед Саблиным.

А повар приносит тарелку, на которой лежат кружки свиной колбасы, а так же маленькие бутербродики из хлеба и жёлтого повидла.

— Ишь, ты! — Восхищаются казаки. — Вон значит как.

— Саблин, ты никак в офицеры мылишься. — Говорит радист.

Аким молчит растеряно, смотрит по сторонам, а вот Володька Карачевский сразу хватает колбасу, пробует её.

— Не хуже домашней. — Говорит он и добавляет: — Пробуйте, казаки.

Это угощение не из дешёвых, и у себя в станице казаки такое далеко не каждый день едят. Они скромно берут, каждый по кружочку.

Юрка жуёт свой кусок и сразу критикует:

— Перца-то насыпали, аж вкуса не чувствуется, нет, я дома не так делаю.

Не все с ним соглашаются, Акиму, вот, колбаса понравилась. Он запил её кофе. Да и кофе отличный. Терпкий, кислый, настоящий.

— Слышь, взводный, — говорит Каштенков, — а чего это Саблина так кормят? Никак в урядники его прочат?

— Точно, — вдруг догадался Карачевский. — У нас во взводе ни одного урядника не осталось. Кто у нас сейчас замком взвода?

Прапорщик молчит поначалу, смотрит на Володьку неодобрительно, а потом и говорит ему, но больше Саблину:

— Рано ему ещё в урядники, пусть научиться приказы выполнять.

— А кого же тогда в урядники назначат? — Спрашивает радист.

— Да вон, Юрку, — говорит Каштенков.

И все сразу начинают смеяться. Даже Аким смеётся, хотя видит, что смех этот Юрке обиден.

— Чего вы смеётесь, дураки, — чуть обижено бубнит Червоненко, — знаете, каким бы я урядником был.

— Уж ты бы накомандовал, всех извёл бы своими разговорами. — Говорит пулемётчик.

— Эх вы, глупые вы люди. — Машет рукой на казаков Юрка. — Счастья своего не понимаете.

Это ещё больше всех веселит.

После ужина все собираются в охранение, надевают броню, проверяют оружие, связь. Собираются так, словно на настоящее дело идут, хотя понимают, что всю ночь будут курить да разговаривать в окопах. Но правила есть правила, а устав есть устав.

Сменили третий взвод, те ушли. Разбились сначала по точкам. А потом все опять собрались в кучу. Спать никому не хотелось. Снова болтали. В степи ночью хорошо, совсем нежарко, можно шлем за спину откинуть. Тихо, только саранча шуршит, на охоту вышла.

— А что, степь ещё не отцвела? — Говорит радист Семён Зайцев, поймав большую пушинку, что проплывала перед его носом.

— Должна отцвести уже, — отвечает ему Петя Чагылысов.

Он один из самых опытных охотников среди казаков четвёртого взвода. Он лучше всех знает степь.

— А пух летит ещё, — Карачевский ловит ещё одну пушинку.

— То последние, наверно, — сказал прапорщик.

Саблин поднимается над окопом ноги размять, включает фонарь, что в охранение, конечно, делать нельзя, и смотрит на восток. А там сплошной стеной белая пелена из пуха. Ветер несёт миллиарды пушинок на запад, и ветер этот крепнет.