Книга Птицеферма, страница 160 – Татьяна Солодкова

Окно распахнуто настежь. С улицы в комнату попадает яркое солнце, быстро высушивающее влагу, и прохладный ветерок. В помещении пахнет мылом и свежестью. Пока здесь жил Пингвин, никакая уборка не помогала до конца избавиться от его запаха.

Как раз сгребаю постельное белье и намереваюсь заняться стиркой, пока позволяет погода, когда дверь тихонько приоткрывается.

Оборачиваюсь: Рисовка.

— Гагара, – стоит в дверном проеме, крепко сжав бледными пальцами дверь, – можно войти?

Неожиданный визит.

— Входи, – разрешаю. За все время нашего знакомства Рисовка была в моей комнате несколько раз, но и то для того, чтобы помочь Сове с обработкой моих ран. – Проходи, садись, – указываю на единственный стул.

Но гостья качает головой. Входит, притворяя за собой дверь, и остается возле нее. Нерешительно осматривается, будто находится здесь впервые, переступает с ноги на ногу.

— Спасибо, но я ненадолго.

— Как знаешь, – не настаиваю. – Что-то случилось?

Если бы Рисовка пришла ко мне, чтобы передать очередной вызов к Главе, то вела бы себя иначе. Так ведут себя, когда хотят поговорить о чем-то личном. Но у меня нет никаких личных дел с Рисовкой. Мы не то что не подруги – даже не соседи: Сапсан и Рисовка живут в другом конце коридора.

Мне не по себе. Это паломничество настораживает: сперва Олуша, теперь Рисовка.

Неужели Филин решил задействовать в давлении на меня и ее?

Молчание затягивается.

— Ты хотела мне что-то сказать? – подталкиваю, поняв, что мы можем стоять так еще долго.

Рисовка кивает.

— Гагара, – повторяет мое птичье имя и замолкает, кусает губы. – Гагара, я о вчерашнем. – За последние сутки так много всего произошло, что я даже не сразу понимаю, о чем она. Только после продолжения доходит. – Не говори, пожалуйста, Сапсану.

— Не скажу, – обещаю.

Это обещание мне ничего не стоит. Я не собиралась болтать.

Но Рисовка меня будто не слышит.

— Не рассказывай Сапсану, что я и Филин, что мы… – продолжает, смотря не на меня, а в пол. Ее голос предательски срывается.

— Что он, – поправляю со вздохом. – Не вы.

Рисовка мотает головой, все еще изучая взглядом то ли носки своих ботинок, то ли сцепленные на уровне бедер руки.

— Все было добровольно.

Напоминает аутотренинг. Или – как это называют психотерапевты? – фазу отрицания.

— В первый раз? – Мой вопрос звучит как на допросе прокурора. Даю себе мысленный подзатыльник.

— Не в первый, – вздыхает Рисовка. – Но Сапсан не знает. Он… он не поймет.

Что еще раз доказывает уникальность пары Сапсан – Рисовка, единственных здесь, у кого по-настоящему человеческие отношения, основанные на заботе друг о друге и взаимоуважении.

— Сапсан, – продолжает, – повредил плечо на состязаниях. Там что-то серьезное. Не знаю, может, трещина. Он иногда даже кричит ночами. Так страшно… – Голос Рисовки дрожит. – Я говорила с Филином, и он велел Ворону не нагружать Сапсана на руднике особо тяжелой работой. А если я откажусь… ну, с ним, то Сапсан погибнет. А если не погибнет, то будет признан слабым и не заслуживающим женщину, и тогда нас разлучат, как было с Олушей и Куликом. Понимаешь? – Рисовка наконец поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.

Нет, она не плачет, мне показалось. В ее глазах нет слез, зато есть обреченность, подходящая древней старухе, а не молодой женщине.