Книга Птицеферма, страница 162 – Татьяна Солодкова

— Ибис и Ворон всегда на его стороне, – не соглашаюсь.

— И еще найдется парочка верных, – кивает напарник. – А остальные три десятка в глотку бы ему вгрызлись, скажи им кто «фас».

У меня даже дыхание перехватывает. Когда вчера я сама рассуждала на эту тему, это не казалось таким реальным.

— Ты хочешь быть тем, кто скажет это «фас»? – спрашиваю прямо.

— Янтарная, ты даже не представляешь, как я этого хочу. – Пауза. – Но не стану. – С чувством пинает брошенные на полу брюки. Отворачивается от меня, уперев руки в боки и уставившись в потолок.

А меня уже захватила идея. Кто знает, сработает ли официальная жалоба в Альянс о нарушении Конвенции по правам человека. А если сработает, то когда Ассамблея всерьез займется решением проблемы содержания заключенных на Пандоре? Бюрократические проволочки могут дать Филину еще годы царствования. Даже если наркобизнес на планете накроют.

А мы можем изменить что-то прямо сейчас.

— Почему не станешь? – спрашиваю осторожно, подходя ближе.

Ник бросает на меня укоризненный взгляд через плечо.

— Потому что никакая революция не обходится без кровопролития, – отвечает. – Это сейчас я думаю, что расклад будет тридцать к пяти. А по итогу кто-то передумает, кто-то испугается. Перевес будет, но и крови прольется немало. Что тебе снилось прошлой ночью? – вдруг спрашивает разворачиваясь.

Серьезно смотрю на напарника, не понимая такого резкого перехода.

— При чем здесь это? – ухожу от прямого ответа.

Ник хмыкает.

— Ты кричала: «Не надо больше крови. Хватит крови!» – передразнивает. И уже своим обычным голосом: – Именно поэтому я тебя разбудил. Ты готова устроить тут мясорубку? Я – нет. Одно дело – участвовать во всем этом, собираясь жить здесь и нести ответственность за тех людей, которые мне поверили. И совсем другое – вмешаться в привычный для них уклад жизни и сбежать чуть ли не на следующий день. Я уже и так вмешался с Момотом. Меня и за это Старик по головке не погладит.

— С Момотом была самооборона, – не соглашаюсь.

Ник морщится, смотрит скептически.

— Ой ли? С Момотом было самое что ни на есть превышение самообороны. Мне никто не запрещал отказаться от боя с ним, и тогда моей жизни ничто не угрожало бы, и не пришлось бы «самообороняться».

— Мне угрожало бы.

Ник закатывает глаза к потолку.

— Эм, мы сейчас не о причинах превышения, а о фактах. Факт есть – убийство. Но если о смерти Момота я в любом случае не жалею, то подставлять еще десяток человек под удар из-за моих субъективных представлений об их благе и справедливости я не буду.

— Я тебя поняла, – бормочу.

Отхожу к окну. Стою и смотрю на заходящее солнце сквозь мелкие, но частые капли дождя, летящие мимо и время от времени оставляющие на стекле капли-дорожки.

Ник прав. Целиком и полностью прав. И ему тоже непросто выбрать невмешательство. Но все равно тошно.

Это даже хуже, чем плыть по течению и не иметь возможности что-либо изменить – иметь возможность, но не воспользоваться ею. И не потому, что страшно (трусость – это в некотором роде оправдание), а потому, что нельзя.

— Янтарная? – окликает меня Ник.

— Мм?..

Закат за окном оранжевый. Даже странно, что его не скрыли дождевые тучи.

— Я передал тебе свое дурное настроение? – Подходит сзади, мягко обнимает. Его руки ложатся поверх моих.