Книга Дети войны, страница 81 – Влада Медведникова

К тому же я понимала: чтобы заставить петь арфу или флейту, нужно чувствовать магию, оживлять металл прикосновением. А магия мне не давалась.

Ирци говорил об этом много раз.

У меня не было способностей, но все же Ирци пытался заниматься со мной. Раз за разом я приходила в учебный зал вместе с теми, кто только начинал постигать азы волшебства. Каждый раз я видела новые лица – ведь всем быстро удавалось понять то, о чем говорил Ирци, удавалось повторить то, что он делал. Но не мне. Я знала, что всех нас соединяет единая сила, мы живем и дышим звездным светом, – но не могла изменить его, ничего не получалось.

В конце концов Ирци сдался. «Ничего не поделаешь, – сказал он. – Бывает так, что способностей нет». Я чувствовала, как он устал от меня, как ему жаль потраченных на меня часов и дней. На прощание он сказал: «Занимайся тем, что получается».

Мне было так обидно и стыдно тогда, что я пообещала себе: я буду делать не только то, что получается. Я освою то, к чему меня тянет, то, что я люблю. Стану одной из лучших.

Наставник по стрельбе вскоре доверил мне тяжелое оружие. Оно было со мной всю войну. «Твой друг», – так Коул называл мои черные стволы, и я всегда смеялась в ответ.

Ведь оружие и правда было мне верным другом.

— Да, именно так, – сказал Мельтиар, когда я положила оружие на колени и накрыла ладонью приклад. – Теперь закрой глаза.

Я послушалась.

Это простое упражнение, знакомое каждому воину, каждому скрытому. Закрыть глаза и пытаться различить звуки, движения воздуха, дальние отголоски чувств. Мы учились этому перед тем, как отправились жить среди врагов. Мы должны были всегда ясно понимать, где находимся: чтобы, проснувшись в чужом городе, случайно не заговорить на родном языке, даже с закрытыми глазами не выдать себя ни жестом, ни словом. И чтобы уметь находить путь в полной темноте и стрелять наугад, не видя цели.

Не нужно быть магом, чтобы научиться этому.

Мир покачивался, едва приметно и плавно, но в нем таилась память о шторме, о тошноте, подступавшей к горлу, о молниях в небе и о раскатах грома.

Нет, я не должна вспоминать бурю, должна ощутить то, что происходит сейчас.

Ветер касался лица, дышал солью, выбившаяся прядь щекотала губы. Внизу, за бортом корабля, шептало море: повторяло угрозы и обещания, ни на миг не давало забыть о себе. Крик птицы взмыл над плеском волн и затих в вышине.

Звуки, которых я почти не замечала обычно, стали ярче, ближе. Звонкие оклики, удары крыльев по воздуху, скрип разматывающейся лебедки, грохот откинутого люка, дрожь в досках палубы, эхо шагов. Бочка, на которой я сидела, чуть слышно поскрипывала в лад с движением корабля, в такт качающемуся миру. Мои ноги опирались на мотки каната – даже сквозь пропитанную солью подошву я чувствовала упругие, неподатливые кольца.

— Смотри внимательнее, – сказал Мельтиар. – Смотри ближе. Глубже.

Его голос был сейчас неукротимым, как река. Темнота и свет, каждый звук – новая грань, течение, зовущее в глубину, влекущее к себе. Совсем близко – достаточно протянуть руку. Но даже не касаясь, я чувствовала Мельтиара: вот он передо мной, раскаленный, как сердце битвы. Его движения и слова разрезали воздух, соленый ветер не остановил их. Они вспыхнули, и я зажмурилась крепче.