Книга Выбор леди Мэри, страница 55 – Надежда Соколова

— Госпожа, — ко мне подошла Ида, запыхавшаяся после хоровода, и я заметила, как на её щеках горел румянец, а дыхание было частым и лёгким, как у птицы, которая только что спустилась с неба. — А вы споёте?

Она смотрела на меня снизу вверх, и её глаза были такими открытыми, полными ожидания и доверия, что я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло. Я хотела отказаться — на Земле я никогда не пела при других, всегда считала, что голос у меня слишком тихий и неуверенный, что это не для меня, — но её взгляд был таким искренним, что я вдруг вспомнила, как мама напевала колыбельную по вечерам, когда я лежала в кровати и смотрела на свет, просачивающийся сквозь занавески. Я вспомнила её голос, низкий и тёплый, и то, как она пела даже в самые холодные и тёмные зимы, и как её песни согревали меня, даже когда в доме было холодно.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но я почувствовала, как внутри меня поднимается решимость, которая была теплее и сильнее, чем моя неуверенность. — Спойте со мной, если знаете.

Я встала, чувствуя, как мои ноги слегка дрожат, но я сделала шаг вперёд, к кругу, который расступился передо мной, давая мне место. Эста, услышав меня, подхватила тот же мотив, который пела Мира, и её голос, низкий и уверенный, стал опорой для моего. Я запела — тихо, неуверенно, ощущая, как воздух выходит из моей груди, как мои губы складываются в слова, которые я почти не помнила. Сначала голос дрожал, и я чувствовала, как сердце бьётся в унисон с этим дрожанием, но потом я услышала, как Лидия подтянула, её голос мягко вплелся в мой, поддерживая его; как Мартин загудел басом, низко и глубоко, создавая фундамент для мелодии; как Ида тоненько вплелась в общий поток, и её голос был похож на звон колокольчика, который делает песню более светлой.

Мы пели про зиму, про огонь, про то, как хорошо вернуться домой, когда за окнами метель — песню, которую я не знала до конца, потому что я придумывала слова на ходу, на русском, своём родном языке, и никто не понимал их, но все чувствовали то тепло и ту уверенность, которая была в них, которая исходила от моего голоса, становящегося всё более ровным и смелым.

Вечер перешёл в ночь. Зажгли свечи на подоконниках, и замок засветился изнутри, словно фонарь в снегу — тёплый, золотой свет струился из каждого окна, оставляя на снегу длинные, мерцающие дорожки. Дети уснули на лавках, укрытые овчинными тулупами, и я видела, как их лица, умиротворённые и спокойные, слегка улыбаются во сне, будто даже во сне они продолжали чувствовать тепло этого праздника. Взрослые всё ещё сидели у камина, и я слышала их голоса, которые говорили о планах на весну, о поле, о семенах, о том, что в этом году замок снова стал живым, и о том, как хорошо, что зима не застала их врасплох.

Я вышла на крыльцо, оставляя за спиной тепло и свет, и мороз щипал мои щёки, делая их более живыми, более чувствительными. Звёзды висели над деревьями, яркие, как льдинки, и я подняла голову, глядя на них, чувствуя, как их холодный свет касается моего лица. За спиной я слышала смех, звон кружек, топот танцующих ног — все те звуки, которые наполняли замок жизнью, делали его домом.

Я подняла голову к звёздам и прошептала, и мой голос был тихим, почти неслышным, но я знала, что он был услышан там, где я хотела, чтобы его услышали: