Книга Приключение в Зиму, страница 117 – Катарина Ёлохова

— Я… — начинаю и тут же замолкаю, потому что слова застреваю в горле, точно рыбьи кости.

Королева принимается расчёсывать мои волосы: медленно, ласково, словно распутывает не пряди, а годы молчания и разлуки. Зубья гребня скользят по длинным прядям, и каждое прочёсывание заставляет моё сердце переживает маленькую смерть. Потому что эта материнская забота предназначена не для меня. А для той, кого она ждала все эти годы, молясь богам о её возвращении.

Я не могу рассказать Аэлин правду.

Не могу сказать, что той девочки, которая прибегала к ней по ночам, больше нет. Что она умерла там, в снегах, искалеченная телом и душой. Что её тело теперь принадлежит мне: чужой, пришлой, той, кто так бессовестно крадёт это мгновение, жадно впитывая каждое прикосновение, наполненное нежностью и материнской любовью.

Мне почти стыдно за то, как отчаянно я цепляюсь за это чувство.

Потому что моя настоящая мать, образ которой давно стёрся из моих воспоминаний, относилась ко мне исключительно с пренебрежением или с лютой агрессией. Уже и не помню почему. Наверное, чем-то не угодила ей. Впрочем, теперь это уже неважно. Важно другое: впервые в жизни ко мне прикасаются не из раздражения, не из необходимости, а потому, что хотят позаботиться.

Потому что… любят. Искренне. Безусловно. Так, как умеют любить только матери, даже если они правительницы огромного мира. Даже если всю жизнь вынужденно прятали эту любовь глубоко в своём сердце, за семью печатями, за каменными стенами дворцового этикета.

И я знаю, что её ласка направлена не на меня. Что я получаю её обманом. Поскольку эта женщина думает, что я её дочь. Но… я ничего не могу с собой поделать.

Потому что я впервые обрела то, что у меня никогда не было.

Дом.

Мать.

Любовь.

И пусть это краденое счастье. Пусть завтра я возненавижу себя за эту слабость и сдеру кожу от чувства вины. Но сейчас я хочу быть её дочерью.

Хотя бы на это мгновение, набитое моим притворством. Хотя бы на несколько ударов моего болезненно колотящегося сердца побыть той девочкой, которую любят.

Просто так.

Ни за что.

Просто потому, что она есть.

Я чувствую, как гребень скользит по моим длинным прядям: неторопливо, бережно, так, словно королева боится причинить мне боль даже одним нечаянным движением. И от этой бережности у меня сжимается горло, а пальцы невольно впиваются в край трюмо.

— Знаешь… — тихо начинает Аэлин. — Я много раз представляла, как ты возвращаешься домой. Как я сжимаю тебя в своих объятиях. Как мы опять начинаем спорить по любому пустяку…

Гребень на мгновение замирает в моих волосах.

Глаза королевы находят в зеркале мои. И в них отражается такое отчаяние, что мне становится нечем дышать. На горло, словно металлическую удавку накинули и рывком затянули.

— И каждый раз я боялась, что этого не случится. Что ты не вернёшься. Что я останусь одна в этом проклятом чертоге среди крыс, что только и ждут моей смерти.

Она старается говорить ровно, спокойно, но её голос всё равно предательски дрожит.

— Я здесь, — хриплю, желая хоть как-то утешить Аэлин. Но слова выходят такими жалкими, такими ничтожными перед той бездонной болью, что плещется в её глазах.

Что значит «я здесь» для женщины, которая почти четыре года гадала, жива ли её дочь? Которая каждое утро и каждую ночь молилась о её возвращении? Которая смотрит на меня так, будто я мираж, готовый рассеяться от любого неосторожного движения?