Книга Дети волков, страница 160 – Вера Бук

— То, что я приношу тебе сладости, – наш маленький секрет, милая, – всегда говорил он.

Когда шаги затихли перед дверью в подвал, я быстро пролезла в щель между винным стеллажом и туалетной кабинкой. Там он не мог меня увидеть, когда зажжется свет. Я присела и подтянула ноги к телу. Рука нащупала осколок, который я спрятала в поясе брюк. Прикосновение к осколку успокаивало меня, когда я ходила по погребу из угла в угол. Из-за осколка кожа на поясе стерлась и покраснела, но по крайней мере эту травму я нанесла себе сама. В каком-то смысле это придавало мне сил. Теперь у меня есть свой маленький секрет, милый.

Он вставил ключ в замок и с грохотом повернул его. Свет вспыхнул в комнате так ярко, что пришлось прищуриться. Сквозь узкие щели я видела его тень на полу и осторожно глянула под винную стойку. Я узнала его туфли и брюки. Если бы мне удалось одолеть его, я могла бы сбежать через открытую дверь.

— Ревекка? – прокряхтел он, вставая на колени, и я вздрогнула, когда он заглянул под винный стеллаж. Я подтянула колени еще ближе к телу и зажмурилась. Даже в своем укрытии я слышала, как хрустели его колени, когда он снова встал и обошел винный стеллаж. Он с сожалением посмотрел на меня, а я ненавидела себя за то, что не вскочила и не вонзила осколок в его старую, морщинистую шею. Вместо этого я смотрела на коричневый пакет в его руке. Мой пакет с едой. Меня раздражало, что сегодня у него не было с собой тарелки и вилки. Что-то было не так, как обычно.

Он заметил мой взгляд, протянул мне пакет, и я успела лишь сердито посмотреть на него несколько секунд, прежде чем броситься и выхватить пакет у него из рук. Пирог! Я запихнула его в рот, стараясь держать подбородок над открытым пакетом. Но в спешке несколько крошек все же вывалились и упали мне на колени и на пол. Я посмотрела на него, продолжая есть, но он ничего не сказал. Ни о том, что я должна есть медленно, чтобы не болел живот, ни о том, что нельзя, чтобы крошки падали на пол. Он просто стоял и смотрел, как я запихиваю пирог в рот, большими кусками, не останавливаясь.

— Кое-что случилось, Ревекка, – сказал он.

Я замерла. Он почесал пальцем за ухом, и палец прочертил по его старой сухой коже с глухим звуком. Шрх-шрх-шрх. Когда живешь в темноте так долго, как я, становишься чувствительной к звукам. Особенно к тихим. Обычно, если он говорил, что что-то случилось, это означало что-то плохое для меня.

— С тобой не должно было этого случиться, – сказал он, продолжая чесаться. Шрх-шрх-шрх. Как будто крысой был он, а не я. – Все это было большой ошибкой. Ты ведь тоже мой ребенок.

Мой ребенок. Какие слова! Но они пробудили во мне какое-то странное чувство, похожее на грусть. Мама говорила мне то же самое, когда была трезвой. После она всегда говорила, что сожалеет, что я ее ребенок и что она меня любит, но позже всегда пила, кричала и блевала снова. И текущая ситуация ничем не отличалась. Может, он и приносил сладости, называя меня своим ребенком, потому что мы из его региона, но потом он все равно уходил и оставлял меня наедине с темнотой.

— Тебе нужно исчезнуть, Ревекка, – сказал он, и я с трудом сглотнула кусок пирога, который все еще был у меня во рту. – Я надеялся, что мы сможем этого избежать, но… – Он пожал плечами, как бы говоря, что тут уж ничего не поделаешь. Но все было не так. Я могла кое-что сделать.