Книга Овечки изгнанной графини, страница 16 – Люсия Веденская

Но в глубине она уже знала, что повторится.

И знала, что боится этого ровно вдвое меньше, чем ожидала.

Она решила не торопиться.

После восьми дней на ферме Аннет усвоила одно простое правило: все, что делается второпях, делается плохо. Овцы это знали. Шерсть это знала. Теперь, кажется, это знала и она.

Поэтому в тот вечер она не бросилась к прялке сразу — сначала поела, убрала со стола, зажгла две свечи вместо одной и только потом села, положила на колени горсть шерсти, которую отобрала и расчесала еще днем, и позволила себе просто посидеть тихо, не делая ничего.

За окном шумел ветер. В загоне сонно переступала с ноги на ногу Луна.

Аннет взяла веретено.

Первые несколько минут все шло обычно: нить тянулась неровно, пальцы привычно поправляли натяжение, шерсть слушалась лучше, чем в начале, но все же требовала внимания. Аннет ни о чем не думала — точнее, думала о чем-то очень мелком и незначительном: о том, что нужно починить петлю на калитке, что завтра Этьен обещал показать, как промывать шерсть горячей водой, что в кладовой кончается соль.

И вот тогда это случилось.

Не вспышкой, не чудом — тихо, почти незаметно, как будто кто-то просто чуть прикрутил фитиль у свечи и одновременно прибавил свет в другом месте. Нить на веретене потеплела. Аннет почувствовала это раньше, чем увидела — тепло в пальцах, ровное и спокойное, идущее не снаружи, а изнутри самой шерсти.

Она опустила взгляд.

Нить светилась золотом. Не слабым отблеском, как в прошлый раз, — настоящим, глубоким, живым светом, который шел из самого волокна. Тонкая золотая нить ложилась на веретено виток за витком, и каждый виток был ровным, почти совершенным — куда ровнее, чем получалось у Аннет в лучшие минуты.

Она остановилась.

Нить остановилась тоже — и свечение медленно угасло, оставив на веретене несколько сантиметров золотистой пряжи, которая в свете свечей выглядела просто очень красивой шерстью теплого оттенка. Но Аннет знала, что видела.

Она осторожно, двумя пальцами, взяла кончик нити и потянула. Нить не рвалась — тянулась упруго, почти как шелк, и на ощупь была совсем другой: гладкой, плотной, неожиданно тяжелой для своей тонкости.

— Хорошо, — сказала Аннет вслух, хотя говорить было не с кем. — Хорошо. Значит, это правда.

Она произнесла это совершенно спокойно, и сама удивилась собственному спокойствию. Наверное, где-то глубоко она уже знала — с того первого вечера, когда поставила прялку у окна и не смогла от нее отойти.

Аннет снова взялась за веретено. Снова потянула шерсть — медленно, ровно, не думая ни о чем, кроме движения пальцев. Тепло вернулось не сразу — сначала пару минут все было обычным, — а потом снова пришло, мягко и неотвратимо, как будто ждало, пока она успокоится достаточно.

Золотая нить потянулась дальше.

Аннет прядла долго — дольше, чем когда-либо. Она не считала время, не смотрела на свечи, которые постепенно оплывали. Просто работала, и пальцы двигались, и нить ложилась виток за витком, и что-то в этом было почти медитативным — полным, тихим, похожим на то ощущение, когда задача наконец решается сама собой, без усилий, потому что ты наконец перестала ей мешать.

Когда она остановилась, веретено было наполовину обмотано золотистой пряжей.