Книга Овечки изгнанной графини, страница 14 – Люсия Веденская

Аннет придвинула стул и неловко, совсем без умения, попробовала накрутить на веретено обрывок шерсти, завалявшийся в кармане с утра. Шерсть путалась, пальцы не слушались — но она не бросала.

Потом что-то странное произошло с тишиной в комнате. Не звук, не свет — просто тишина стала другой, более густой и живой, как будто воздух вокруг прялки чуть сгустился, стал теплее.

Аннет подняла взгляд — и увидела, что кончик нити на веретене чуть поблескивает. Совсем слабо, едва заметно, как золотая пыль на закатном свете.

Она моргнула. Поблескивание исчезло.

Аннет долго смотрела на веретено, потом на нить. Обычная шерсть. Никакого блеска.

— Это усталость, — сказала она вслух, твердо и почти убедительно.

Но пальцы сами собой сжали веретено чуть крепче. И она снова начала прясть.

Следующие несколько дней слились в одно длинное, не слишком изящное упражнение в смирении.

Аннет вставала на рассвете — теперь уже без сторонней помощи, а просто потому что тело само выучило новый распорядок, — растапливала печь, кормила овец и шла к большому загону, где Этьен уже работал. Она стригла — плохо, потом чуть лучше, потом снова плохо, потому что каждая овца вела себя по-своему и никакого универсального правила не существовало. Этьен поправлял ее коротко, без лишних слов, иногда просто молча брал ее руку и показывал угол, под которым нужно держать ножницы.

Это было неловко — когда он брал ее руку. Аннет каждый раз чуть напрягалась и каждый раз говорила себе, что напрягаться глупо, что это просто урок, что он показывает угол наклона ножниц, а не что-то иное. Этьен, кажется, не замечал ее неловкости — или делал вид.

По вечерам она возвращалась домой с гудящими руками и садилась за прялку.

Это началось само собой, без какого-либо плана. В первый раз она просто не знала, чем занять руки после ужина, и взялась за веретено — неумело, как в тот первый вечер после рынка. Шерсть путалась, нить рвалась, и все же что-то в самом движении — ритмичном, повторяющемся — успокаивало. Как будто руки, уставшие за день от ножниц и тяжелых клоков шерсти, находили в прядении что-то другое, более тонкое.

На третий вечер нить перестала рваться так часто.

На пятый — Аннет поймала себя на том, что не думает о движениях, просто делает их, и пальцы сами находят нужное натяжение. Это было странное ощущение, почти как в детстве, когда после долгих мучений вдруг начинала получаться гамма — не потому что ты наконец поняла, а потому что руки запомнили сами.

Она ни разу не видела больше того слабого блеска на кончике нити. Но и не забыла его.

В то утро Этьен пришел позже обычного — Аннет уже ждала у загона, прислонившись к забору и разглядывая облака с видом человека, старающегося не думать о том, что ждать неприятно. Когда он наконец появился из-за угла сарая, она заметила, что он прихрамывает — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это бросилось в глаза.

— Что случилось? — спросила она раньше, чем успела решить, уместно ли спрашивать.

— Ничего, — ответил он коротко.

— Вы хромаете.

— Я заметил, спасибо.

Аннет помолчала секунду.

— Балка в сарае? — предположила она.

Этьен остановился и посмотрел на нее с легким удивлением.

— Крыша, — сказал он после паузы. — Чинил вчера вечером. Доска подвела.