Книга Альпийская охота, страница 58 – Александр Тамоников

Шелестов медленно обвел взглядом лица товарищей. В их глазах он видел то же, что чувствовал сам: усталость, горечь, но и стальную решимость идти до конца. Он последний раз окинул взглядом разгром. На верстаке, заваленном мусором, одиноко и нелепо стояла наполовину пустая бутылка рейнского и граненый стаканчик. Немцы уходили так быстро, что не успели даже допить. Шелестов шагнул к выходу, на свет. Солнце резануло по глазам, заставив зажмуриться. Внизу, в долине, зеленела трава. Ну, ей можно зеленеть и радоваться солнцу, а им…

— Собираемся! Выходим через пятнадцать минут! — приказал Максим.

Когда на бегу Сосновский попросил Шелестова, чтобы тот посадил Зальцмана в «Додж» вместе с Коганом, Максим не сразу понял, что это пришло в голову Михаилу. Но когда тот переоделся в мундир застрелившегося штандартенфюрера с еле застиранным от крови плечом, то Шелестов только покачал головой. Сейчас было не время перебирать все плюсы и минусы. Такого рода операции, когда в активе только множество неизвестных, приводят к успеху уже не на логике понимания ситуации, а на кураже, на эмоциях, на прошлом опыте, интуиции, которая подсказывает действия в каждую секунду.

Так они и ехали. На армейском немецком штабном вездеходе впереди Шелестов и Сосновский, более или менее экипированные по-офицерски, а сзади в «Додже» Буторин с Коганом, а за их спинами на боковых сиденьях Зальцман, француз и Мария. Задача была простая — ехать как можно быстрее на запад в общем направлении на Инсбрук и по дороге любыми доступными способами выяснять, не появлялась ли под охраной эсэсовцев колонна с оборудованием и архивом Клаусена. Как выяснять? Никто представления не имел, как именно. Да и как могла эта колонна выглядеть, тоже никто не знал. Ситуация подскажет. И она подсказала через пару километров, когда машины группы выскочили с серпантина в очередную альпийскую деревню. Тут происходило что-то непонятное. В середине деревни и на дороге до самого ее конца столпились несколько десятков человек, гужевые повозки, грузовики самых разных марок, несколько легковых автомашин. Шум стоял страшный и от рева моторов, и от крика людей, причем не только мужчин, но и женщин. Сосновский поднялся в полный рост, придерживаясь за лобовое стекло, а Шелестов продолжал гнать вездеход, не сбавляя скорости. Они подъехали к тому, что по-русски можно было назвать форменным бардаком при бегстве поверженной армии. Судя по всему, какое-то тыловое хозяйство вермахта, подчиняясь общему приказу отступать на запад через горы, не спеша, насколько позволяло состояние авто и гужевого транспорта, двигалось в указанном направлении. Замедляло движение некоторое количество раненых и пожилые солдаты, набранные в последний месяц войны в рамках тотальной мобилизации. Да и женщины из числа семей кого-то из офицеров и хозяйственников тоже смертельно устали, оголодали и не могли уже двигаться. Понуро стояли и лошади, пытаясь найти губами хоть какую-то растительность на каменистой дороге.

Шум и крики, как оказалось, были из-за того, что какой-то гауптштурмфюрер с перевязанной головой, возможно, и крепко контуженный, размахивая пистолетом, пытался организовать оборону деревни и приказывал всем занять позиции на окраине, копать окопы и таскать бревна для блиндажей. С гауптштурмфюрером было около двух десятков эсэсовцев с такими же безумными глазами волков, загнанных охотниками к линии красных флажков. Бесполезно ему пытались объяснить, что у солдат нет патронов, что они не в состоянии обороняться. Какой-то майор медицинской службы, толстый и запыленный, увещевал гауптштурмфюрера, но Шелестов и Сосновский почему-то поняли, что, скорее всего, эсэсовец его сейчас пристрелит и погонит всех, кто может ходить, на окраину деревни. А там или его самого пристрелят, или начнется бойня между солдатами вермахта и эсэсовцами. Результат был очевиден. Почти безоружные солдаты-тыловики не выдержат такого боя. Эти головорезы перестреляют и раненых, и женщин.