Книга Альпийская охота, страница 56 – Александр Тамоников

— Вы знаете Клаусена, — продолжил Борис. — Вы работали с ним. Он гений. А его исследования — это не просто формулы. Это будущее. Будущее войны. Тот, кто первым поймет, что он изобрел, получит власть, перед которой померкнут все армии мира. Сейчас он бежал. Он хочет продать свои знания американцам. Этого нельзя допустить. — Зальцман поднял голову, и в его глазах блеснула злость.

— Нельзя допустить, чтобы знания достались американцам? А русским, значит, можно? Вы обманули меня. Вы играли со мной как с пешкой! Почему я должен вам помогать? Вам, а не им?

Коган подвинул другой ящик и сел напротив Зальцмана. Он сцепил свои пальцы, стараясь подбирать слова нужные, простые и правдивые. Это так сложно — переубедить человека, когда он в отчаянии, переубедить его, что не все потеряно и что впереди его ждет счастье. Наверное, так же трудно, как попытаться переубедить человека сытого и всем довольного в том, что завтра все это кончится и он окажется сирым и голодным, всеми презираемым.

— Хорошо, — тихо сказал Борис. — Давайте будем говорить просто, понятными словами и образами. Вы хотите знать, кто я такой на самом деле? Моя фамилия Коган. Я еврей. Я родился в Москве, в семье сапожника. А здесь, в рейхе, ваш фюрер, которого вы, возможно, еще вчера уважали, объявил меня «недочеловеком».

Зальцман смотрел на него с изумлением. Этот человек, офицер советской разведки, который вел себя так властно и уверенно, был евреем? Тем, кого пропаганда Геббельса рисовала жалким и трусливым?

— Да, — усмехнулся Коган, заметив его удивление. — Смешно? Меня, еврея, ваши соотечественники с собаками травили бы на улицах Берлина. Но сегодня я здесь, и я прошу вас о помощи. И я хочу, чтобы вы поняли, Август, одну простую вещь. Я не горжусь тем, что мы вас обманули. Это грязная работа. Но скажите мне, Август, — голос Когана стал жестче, — вы знаете, сколько таких, как я, таких, как моя семья, ваших соседей, ваших коллег, которые вдруг стали «не теми», было уничтожено в газовых камерах? Сколько цыган сгинуло в болотах? Сколько славянских женщин и детей расстреляно в оврагах под Киевом, в белорусских деревнях, под Ленинградом?

Каждое слово падало в тишину как тяжелый камень. Зальцман побледнел и отводил глаза, а Коган упрямо пытался заглянуть в них, увидеть, что там внутри у этого человека. Ученый помнил. Он не мог не помнить. Вспомнил, как в тридцать восьмом его дядю, старого заслуженного солдата-ветерана, уволенного из университета, увезли в Дахау. Как соседка-еврейка, фрау Гольдштейн, бесследно исчезла. Он старался не думать об этом, опьяненный парадами и победными реляциями, но сейчас, здесь, в горах, под пронизывающим взглядом этого русского еврея, пелена спадала.

— Я знаю, — прошептал Зальцман.

— Миллионы, Август, — продолжал Коган. — Не десятки, не сотни. Миллионы. Сожжены, задушены, расстреляны. За то, что они другой национальности. Вы были все эти годы частью машины, которая это делала. Может, вы и не стреляли, но вы работали на нее. А теперь вы говорите мне о честной и нечестной игре? Я не хочу сказать, что всегда цель оправдывает средства. Но у нас не было иного выхода. Мы слишком поздно узнали о том, где находится эта лаборатория, чем в ней занимается Клаусен. Погибли люди, которые должны были сделать это. И послали нас. Да, мы вас обманули, но это, согласитесь, мизерная плата за то, чтобы остановить новое мировое зло.