Книга Раб и меч, страница 102 – Сэм Альфсен

И вновь тишина, которую разрывали вопли сов и неспящих сверчков. Холодало, но Нуска выпивал и совсем не мёрз. Однако эрд бережно укрыл его своим плащом, не сказав ни слова. Лекарь насупился и уставился в свой стакан. Они пили что-то, отдалённо напоминавшее ром. И Нуска только теперь вспомнил, что когда-то возненавидел этот вкус, но сейчас с наслаждением распивал незнакомый напиток.

Когда воздух стал ледяным, а ночная тьма окутала всё вокруг, Нуска было решил вернуться в город, но Син внезапно начал разговор:

— Нуска, ты ведь знаком с сонийской философией?

— Думается вам, что у сонийского короля может быть раб, порочащий его имя?

— Калокагатия.

— Что?

— Это то, о чём я думаю, когда вижу тебя.

Нуска сдавленно хохотнул и заговорил:

— Син, вы, может, и хорошо образованы, но, видимо, что-то перепутали в сонийских терминах. Да и по моему скромному мнению, калокагатии человек достичь неспособен. Люди рождаются безнравственными, а выше всего остального ставят свою жизнь и жизнь близких себе существ. Если человеку повезло жить по совести, то только по той причине, что жизнь не поставила его в условия, где он проявил бы свою безнравственность.

— У меня остались обрывки памяти моего меча.

— Очень рад за вас, Син, что благодаря этому подлому трюку вам теперь будет проще залезть мне под кожу. Только такой великий сурии, как вы, мог создать что-то подобное из своего меча.

— Это не было моим желанием. Это было желание моего угасающего сознания, попытка…

— Попытка?

— Попытка спастись. Возможно, что я…

— Вы всё же хотели жить?

— Верно. Однако единственной причиной жить дальше для меня был… ты. И единственным, к кому я пожелал обратиться за помощью, единственным, кого я считал способным мне помочь… тоже был ты.

— Почему же вы, даже стоя одной ногой на небосводе, так цеплялись за меня? – усмехнулся Нуска.

— Наверное, потому… что с тобой ещё не всё кончено. Все другие, кому я причинил боль, уже мертвы. Но ты единственный, чьё прощение я всё ещё могу заслужить.

Нуска промолчал, а Син, встав и сделав несколько шагов по беседке, продолжил:

— Несмотря на все бедствия, свалившиеся на твою голову, ты остался прежним. Ты не стал жадным, не стал распущенным, не стал жестоким к тем, кто слабее тебя. И ты всё ещё неспособен на убийство.

— Когда вижу вас, я каждый раз начинаю в этом сомневаться…

— Ты – тот, кто способен убить меня благодаря своему оружию и навыку. У тебя есть все причины для того, чтобы так поступить. Но ты всё ещё этого не сделал.

— Потому что вы – важная фигура для моей страны. Да, я люблю Скидан, поэтому готов терпеть ваше существование во благо его.

— Верно. Поэтому я и использую термин «калокагатия». Человек, достигший его…

— Хватит.

— Именно такие люди ведут свою страну к процветанию. Именно поэтому ты во многом лучше меня. Я всегда преследовал лишь свои интересы и хотел очиститься от грехов. Но ты искренне ставишь интересы народа выше своих.

— Син, вы – последний человек, от которого я хотел бы слышать похвалу в свою сторону. Убирайтесь. В моей душе необъятная пустота, Син. И виной тому – вы. У меня не осталось ничего, что было бы мне дорого, у меня не осталось никого, кому был дорог я. У меня нет даже сундука, который я мог бы назвать своим, или подстилки на голой земле, которую я мог бы назвать домом. Если вашу душу разрывает на части, то в моей просто ничего нет. Как животное, я повинуюсь инстинктам, ищу кусок хлеба и укромный угол, чтобы выжить. Я давно перестал ощущать себя даже человеком, ведь у каждого человека есть… семья, друзья, дом.