Книга Берсерка, страница 33 – Наталья Петренко

Девушки осторожно приблизились. Торвейг со вздохом стала вытаскивать из пояса золотую монету (серебро, данное матерью, осталось в сумке). Разорвав нитки и выругавшись себе под нос, берсерка положила полновесный кругляш на колени нищенке. Старуха подняла голову, коротко взглянула, усмехнулась, обнажив беззубые десны.

— Вот уж спасибо, славная. Вот уж уважила, так уважила, красавица!

— Я не красавица, – буркнула Торвейг, залившись краской, – я воин!

— Воин, – согласилась нищенка. – Я это вижу. И фюльгю твою вижу тоже.

— Кого-кого?

— Фюльгю, – повторила старуха. – У каждого из нас есть фюльгю. Это хранитель из того, другого мира. Покажется в минуту смертельной опасности, иногда может предупредить, помочь, только это предупреждение еще распознать нужно.

Торвейг задумчиво почесала затылок, на всякий случай оглянулась на финку, но та тоже ничего не понимала.

— И где же мой… э-э-э… мое фюльгю?

— А вон. – Старуха кивнула на Рансу. – Вот твоя фюльгю. Вы почему-то встретились в этом мире. И вы обе живы.

— Ты, это… – Торвейг попыталась поднять нищенку на ноги. – Не сиди здесь, замерзнешь. Иди к Серебряному Ульфу, там есть очаг и теплое пиво.

— Да-да, я иду. Сейчас иду. – Старуха снова усмехнулась, заглядывая Торвейг в глаза. Той отчего-то стало неуютно.

— Фюльгю, – повторила Торвейг, когда они лежали в углу на ворохе мягкой соломы, укрывшись одним огромным одеялом. – Хорошо, правда?

— Хорошо, – стуча зубами, согласилась финка. Они пришли последние, все лавки были заняты. Потому что Торвейг зачем-то понадобилось лично проверить, засыпали ли лошадям ячменя, а потом она потребовала у сонного хозяина еще пива и долго цедила кружку, сидя у затухающего очага. Рагнар, видимо, полагал дочь совсем взрослой – Торвейг делала что хотела, как и близнецы. Теперь придется мерзнуть на полу на соломе. По всему видать, фюльгю тоже способны околевать от холода. Рансу положила ладонь на плечо подруги, и та с готовностью подгребла маленькую финку к себе под теплый бок, заботливо подоткнула одеяло. Завтра еще один день нескончаемых дорог, занесенных снегом, – и все, они у цели. Еще один день в седле. Рансу будет смотреть на рыжие косы Торвейг и мечтать о горячей похлебке перед очагом. Но когда неведомый враг задумает напасть со спины, финка будет начеку. Если, конечно, не замерзнет этой ночью.

Рансу всегда было холодно, с самого детства, проведенного в чуме старика-шамана Пеллы. Может, оттого что досыта она никогда не ела – шаман был беден и слаб, постоянно кашлял, хватаясь за бока. Духи редко его слушали. Рансу всегда была худой до прозрачности, но выносливой и терпеливой. Не жаловалась, не плакала, умела довольствоваться малым, ела, случалось, вместе с оленями выкопанный из-под снега мох и жесткую, перемороженную рыбу, но старик Пелла всегда боялся, что еще одну зиму подобранная им сирота не переживет.

Рансу наелась только в Винтерхейме. Когда ее схватили, стянули за спиной локти и швырнули в трюм вместе с другими рабынями, Рансу страстно желала только одного – высвободить руку, достать ножик из моржовой кости и перебить себе яремную вену. Потом передумала, Пелла всегда говорил, что каждого человека ведут боги. Для чего-то она, Рансу, родилась на свет, прожила шестнадцать лет, не провалилась под лед, не умерла от голода, не попалась в когти злобным демонам, не замерзла насмерть, заплутав в лесу. Иногда девочке даже казалось, что она слышит духов, к которым постоянно взывал Пелла, стуча в свой бубен с облезлой шкурой, поджигая травы. Рансу не нужны были камлания, все ответы рождались в ее душе, но для этого надо было долго сидеть неподвижно, смотреть на огонь, воду или звездное небо, часто и неглубоко дышать, пока не закружится голова.