Книга Берсерка, страница 227 – Наталья Петренко

Радомир помнил, конечно. И про себя полагал, что ссориться со стольным Киевом новгородскому князю не след. А уж сходиться в чистом поле на рать с родным отцом и вовсе срам. Радомир сам почти всю жизнь служил Владимиру Святославичу и знал силу киевской дружины. Тут урмане не спасут, хотя, стоит признать, бьются они крепко.

— Ступай, воевода. – Ярослав отвернулся к окну.

— Князь Владимир не поступил бы так. – Радомир знал, что напарывается. – Люди видели от него заступу.

— Ступай, – повторил князь.

Сигвата выпустили, предварительно растолковав, чтобы из города ни ногой. Вздумает бежать – значит, точно виновен. Красавица Мерет, плача от радости, обнимала отца. Ни дать ни взять из похода вернулся.

Город успокоился, урмане тоже притихли. Если у Эймунда хватит наглости требовать виру за своих убитых, Радомир уж найдет, что ответить. Он отправил отрока на двор к Торвейг, узнать, что с сыном. Медведица ответила, мол, не объявлялся. Буслай тоже разводил руками: как в воду канул.

Вечером на княжеский двор примчался запыхавшийся гонец с вестью от сестры Ярослава Предславы. А наутро в вольном граде Новгороде скорбно звонили колокола: Владимир Святославич, стольный князь киевский, умер. Лег почивать и не проснулся.

Кетиль Книжник охотиться не любил, но втайне этого стеснялся. Мужчине и воину, каковым он себя понимал, такое было зазорно. Поэтому, когда Хельги, его молочный брат, блестя глазами, объявил о найденных следах матерого кабана и еще теплом помете, Кетиль решил устроить остановку. Возьмут секача, приедут к Сигвату с добычей, плохо ли? Юноша скрепя сердце снова уселся в седло. Его люди полукругом разошлись по лесу, загонять кабана. Кетиль отстал, задумался. С ним такое случалось: придет какая-нибудь мысль в голову, и окружающий мир будто отступает, звуки становятся тише, краски приглушенней. Вот и сейчас юноша прислонился спиной к корявой сосне, обратил лицо к небу. День был пасмурным, но из-за набежавших серых облаков нет-нет да и проглядывал лучик солнца. Кетиль подумал о Торвейг: улыбка на суровом лице дочери Рагнара тоже расцветала нечасто, оттого что берсерка улыбалась, лишь когда и кому хотела, не как прочие девицы, желающие привлечь жениха.

Ушей Кетиля достиг какой-то писк. Юноша заозирался, сжал в ладони рукоять меча. Звук повторился. Кетиль пошел, потом побежал. Места здесь были топкие, болотистые, под ногами противно хлюпало, нарядные башмаки быстро промокли. Наступив на мшанник, Кетиль провалился по колено, с трудом выпростал ногу, прислушался. Стояла тишина. На душе стало тревожно.

Сын Хродмара спешил не зря: кто-то угодил в ловушку. Вот обломанная ветка, а вот вспугнули птицу, широкое крыло мазнуло парня по лицу. Кетиль наступил на прогнившую корягу, она сломалась с гулким хрустом, ветка хлестнула по глазам. Парень остановился вовремя: прямо перед ним расстилалось болото, поросшее чахлым камышом.

В болоте молча тонула девочка: ее уже засосало по шею, темно-зеленая жижа плескалась у задранного подбородка. Внезапно провалившись по пояс, она не потеряла голову, сумела удержать младенца над водой. Поначалу пыталась выбраться, раздвигала дрягву плечами, всем телом, отчаянно пытаясь нащупать дно, потом обессилела. Будь Кельда одна, может, она бы спаслась. Но над головой девочка держала ребенка на вытянутых руках, до последнего борясь за его жизнь. Ослабевший от голода сын Гуннхильд время от времени жалобно пищал, кричать у него не было сил.