Книга Берсерка, страница 207 – Наталья Петренко

— Шиш ему, а не дружина, – хмуро сказал кузнец. – В Чеславе твоя воля, а своего сына я не отпущу.

Отава сложила руки на груди.

— Зря, – скупо уронила она. – Меня отец и то не неволил.

— Так ты из дома сбежала. Аль позабыла уже? – Белояр умехнулся. – Разговоров тогда до снега было.

— И Булгак сбежит, если держать будешь.

— А ты чего обрадовалась? – Кузнец погрозил дочери пальцем. – Тоже в дружину собралась?

— Нет, – пискнула Калина. – Я так… – и покраснела маковым цветом.

Калина ни на что особенно не надеялась, как брат, что мечтал о ратных подвигах. Ей просто хотелось еще раз посмотреть на витязя, что посадил ее на своего коня в ту страшную ночь. На чудо-богатыря с отчаянными глазами и веселой мальчишеской улыбкой. Ну как они встретятся? Жаль только, имени она не насмелилась спросить.

В общем, сына Белояр так и не отпустил. Зато собрался сам, к вящему удивлению жены. Какой леший понес деревенского кузнеца в Новгород, он и сам не мог понять. Стоял на пороге Отавы, мял в больших ладонях шапку. За плечом отца маячила Калина, изо всех сил скрывая бьющую ключом радость. Чеслава оставалась на хозяйстве, как брат ее ни уговаривал. Девушка только строптиво передергивала плечами: чего, мол, я в том Новгороде не видала? Кому дома не сидится, тот пусть едет, а ей зачем? На урманина, сына воеводы, любоваться? Калька тоже хороша, будто шлея под хвост попала.

Посмотрев, как подруга неуверенно садится в седло, Чеслава скрепя сердце ободряюще улыбнулась. Староста не поскупился, дал всем четверым путникам своих лошадей. После страшной ночи урманского набега Отаву-бортницу в деревне крепко зауважали, перестали дичиться. Она, впрочем, вела себя, как прежде, ровно. Жалела, что убила всего двоих урман.

Что-то поменялось, но Отава пока не поняла что. Воспоминания о поединке с Рагнаром не приносили прежней режущей боли. Младший брат остался неотомщенным, но зато приснился Отаве: веселый, кудрявый, как в жизни. Помахал рукой, светло улыбнулся, стоя на цветущем летнем лугу. Бортница проснулась с колотящимся сердцем и залитым слезами лицом. Но на душе стало ощутимо легче. Той же ночью приснилась ей рыжая медведица с синими глазами, бегущая по лесу. Сколько могла понять Отава, опытная полесовница, медведица кого-то гнала. Ну и дочка родилась у Рагнара! А ведь убей его тогда Отава, никакой Торвейг бы не случилось. И Торгрим, сын Милавы и воеводы Радомира, не нашел бы дороги в дом своих родичей.

В сырой яме с засыпанным песком полом утро было неотличимо от вечера. Нелюб и Торвейг смотрели друг на друга. Кожемяка был свободен, девушка прикована. Рансу утащили обратно в подземелье, дверь захлопнулась. На душе у Торвейг было муторно. Будто она предала Рансу, которая за нее полезла доставать горящие угли из костра.

— Как ты попал сюда? – спросила Торвейг. Молчать было невыносимо.

— Стыдно сказать. – Нелюб побагровел, сжал кулаки. – Шел по берегу, вижу, в воде барахтается кто-то, вроде как тонет. Полез вытаскивать, а уже темно было. Только он плавал лучше меня. – Кожемяка невесело усмехнулся. – Поднырнул, да как дернет за ноги. А потом по голове ударили. – Нелюб пощупал рану под волосами. – Очнулся уже тут.

— Били, да? – Девушка сочувственно кивнула на его исполосованные плечи.