Книга Берсерка, страница 180 – Наталья Петренко

Трапеза была невеселая. Рану пекло, Отаву мучила жажда. Мрачная Торвейг ела похлебку, макая в нее ломоть хлеба. Рансу устроилась справа от нее, Чеславу пришлось сесть слева. Сестра метнула в него недобрый взгляд. Будто тризну какую справляют. Парень не выдержал:

— А это мы с Чеськой тебя из ямы достали! Ну, и Подранка помогла… Лесовица.

Недоуменный взгляд.

— Ты очень сильная, и впрямь как медведица!

Рансу улыбнулась, толкнула Торвейг острым локтем.

— Спасибо тебе! – не унимался парень. – За то, что билась с этими… хотя они урмане, тебе вроде как свои.

— Эти свои, – проворчала Торвейг, – считают меня братоубийцей.

Отава посмотрела с интересом, оперлась на локоть, скривилась от боли.

— Я в это не верю, – горячо заявил Чеслав. – Ты не такая!

— Я не такая. – Торвейг опустила голову. Вспомнила искаженное яростью лицо Вигмарра, кровь Виглафа на снегу. – Мой отец тоже не поверил навету.

— Он тоже могучий воин? – Чеславу все было интересно. Не каждый день преломляешь хлеб с девицей, способной превращаться в медведя и драться в одиночку против двух десятков. – И тоже может… ну… того… оборачиваться? Как его зовут?

— Эк разобрало тебя, – покачала головой сестра.

— Мой отец – Рагнар Рагнарссон из Винтерхейма, – с гордостью сказала Торвейг. – У него три боевых драккара под полосатыми парусами… было.

— И красавица-жена, – неожиданно подала голос Отава. – По имени Гуннхильд. Так?

У бортницы словно пелена с глаз спала.

— Да… – опешила берсерка. – Ты знала мою матушку?

— Да, я знала, Медведица. Мне даже довелось скрестить с ней мечи. И отца твоего я никогда не позабуду и не прощу. За все горе и смерть, что несут на клинках такие, как Рагнар и его воины. И себя не прощу, что не убила его на острове.

— Так это ты, – у Торвейг возбужденно сверкнули глаза, – ты та гардская воительница, что вызвала отца на хольмганг?

— Я. Была воительница, да, видишь, вся вышла.

Чеслава подала матери миску с бульоном.

— Ты его не убила. Хотя вершила месть.

— Месть… – У Отавы во рту стоял железный кровяной привкус. – Что с нее толку. Будто смерть твоего отца вернет мне брата. Немиру, Руту. И прочих, кто погиб через него.

— Может статься, – негромко сказала Рансу, – что боги остановили твою руку тогда.

Отава усмехнулась, потом поморщилась от боли. Подранка о том же толковала. Убей она Рагнара на том острове двадцать лет назад – и не родилась бы рыжеволосая Торвейг-берсерка, не спасала бы сейчас ее, Отавину, жизнь. Жизни ее детей. Только брата все равно не вернуть.

— И что же он, Рагнар? – спросила Отава.

Спокойно так спросила, будто не про заклятого врага, а про дальнего родича. Уехал, мол, за семь морей и вестей о себе не шлет.

Торвейг опустила голову:

— Я не знаю. Мой дом сожгли. Отец с матерью исчезли, никто их не видел. Ни живыми, ни мертвыми.

— Так не бывает, – проворчала Отава. – След обязательно отыщется.

Что ж, Рагнар Рагнарссон. Вот и в твой дом беда зашла не постучавшись. С удивлением бортница поняла, что ей жаль осиротевшую Торвейг. Дочь своего злейшего врага.

А девка справная. Помимо воли Отава залюбовалась молодой урманкой. Она сама мечтала стать такой: сильной и яростной, неукротимой в бою. Правда, сейчас Торвейг выглядела измученной и поникшей. Серое лицо, бледные губы.