Книга Берсерка, страница 136 – Наталья Петренко

— Визжишь, словно поросенок, – презрительно сказал Рунольв, не спуская, впрочем, глаз с обоих своих жертв. – И это ты хотел взять за себя Мерет Сигватсдоттир?

«Да чтобы она провалилась, твоя Мерет, – мог бы ответить Виглаф. – Вместе с Сигватом и всеми вами». Он уже успел проклясть тот день, когда его матушка надумала поселить в Винтерхейме племянницу.

— Кто ты? – прохрипел Виглаф, осторожно втягивая холодный воздух. – Кто бы ты ни был, у тебя нет чести.

— Нет. – Рунольв не стал спорить. – А вы оба мертвецы.

Он одним движением вздернул Виглафа на ноги, будто тряпичную куклу. Хватка у Рунольва была железная.

— Смотри, парень, – это уже относилось к Торгриму. – Расскажешь своему ярлу в мокрых палатах старухи Хель!

Рунольв вытащил свой топорик, подкинул его в ладони. Если бы Торгрим мог видеть его лицо, то разглядел бы озорную мальчишескую улыбку. Будто Рунольв готовился сыграть веселую шутку со старым другом. Если бы Торгрим умел пугаться, он бы испугался…

Остро отточенный топорик свистнул, взметнулся – глазу не уследить. Отрубленная кисть Виглафа упала в снег, кровь рассыпалась алыми каплями, точно кто опрокинул корзинку со спелой клюквой. Виглаф мешком повалился на землю. Скорей бы уж ему проснуться, очнуться от кошмаров: мертвый брат, Мерет, тяжкое забытье, смертельный жар, омут боли, а теперь вот еще и это. Ну, или, наконец, умереть.

Рунольв склонился над Торгримом и снова замахнулся своим топориком. Он недооценил кузнеца. Некогда тот мог удержать за копыто лошадь и свернуть шею быку. Израненный кузнец потерял много крови и, конечно, не мог бороться на равных… но его пальцы сомкнулись как клещи на ноге Рунольва. Рывок – и Торгрим опрокинул ворога на себя, они покатились по снегу.

Рунольв был не таким, как прочие воины. Боги отметили его особенным даром: он не чувствовал боли. В детстве раз прислонился к раскаленному медному боку жаровни – и отодвинулся, лишь когда запахло паленым. Поэтому, когда Торгрим, собрав последние силы, сжал его в каменном захвате, не давая согнуть руку и ударить, Рунольву не было больно. Он только удивился, услышав, как затрещали его ребра, задохнулся, когда теплая кровь наполнила рот. Торгрим расцепил руки и остался лежать. Его кровь смешалась с кровью жестокого врага, протопила снег, коснулась спящих под ним трав.

Он и сам не помнил, как встал, как перетянул культю Виглафу и волоком потащил его по снегу, услышав за деревьями чужие голоса. Как вместе с ярловым сыном провалились в какую-то нору под снегом, и это спасло им жизнь: прибежавшие по следу чужаки подхватили Рунольва, наскоро порыскали по кустам, но их не заметили. Сгустившаяся перед рассветом тьма и поваливший с неба мокрый снег укрыли Виглафа и Торгрима. Винтерхейм был им домом и не выдавал своих. А в родном доме, известно, помогают стены. Даже если эти стены – голые лесные деревья под черным небом.

Позже Торгрим сообразит, что благодарить им следовало берсерку с ее финкой. Это Торвейг выкопала некогда глубокую яму, а Рансу опустила в нее сверток из промасленной кожи. В свертке сохранялась поношенная шерстяная рубаха с портами да сапожки, в одном из которых лежало кованое кресало и кусок кремня с острыми краями, заботливо обернутый льняной веревкой. Маленькая финка, ожидая Торвейг из ее превращений, всегда разводила огонь, чтобы подруга не мерзла, оказавшись нагой, точно новорожденная.