Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 57 – Мариэль Сальвия

Воилада Драгомировна стояла посреди приёмной, и с ней происходило то, чего не видел никто и никогда, она не знала, куда деть глаза. Женщина, сорок лет державшая вёрсты, искала, о что ей опереться, и не находила.

— Внуку… – начала она и остановилась. – Триполярка не болезнь, сын. Она не «передастся», как не передаётся… Горан. Я отвечу тебе один раз, и ответ тебе не понравится, потому что он будет правдой. Я вырвала эту страницу, чтобы защитить тебя. Не от правды, она тебя не тронет, правда, если хочешь знать, единственное, что в этой истории на твоей стороне. Я вырвала её, чтобы защитить тебя от того, кто эту правду знает лучше меня. Кто ждёт, когда ты её узнаешь. Потому что в тот день, когда ты узнаешь, кто ты, узнает и он. Такие вещи, сын, чувствуются через любые вёрсты. И тогда он придёт. Не за мной. За мной он ходит больше сорока лет, я привычная, я обучена. Он придёт за тобой. А тебя я обучить не успела, я слишком старалась, чтобы обучать не понадобилось никогда.

В приёмной было слышно, как тикают часы и похрапывает во дворе ступа.

— Кто – он? – еле слышно спросил Горан.

— Вот на это, – Воилада Драгомировна подняла дорожную свою сумку, и спина её снова стала прямой, прямее прежнего, потому что по-другому она не умела уходить, – на это я тебе не отвечу, и не проси. Не потому, что не доверяю. Потому что имя – это ключ, сын. Назови его вслух со знанием, и дверь приоткроется с обеих сторон. Я сорок лет держу её закрытой. Дай мне додержать ещё немного, пока я не найду способ…открыть её так, чтобы первой в неё вошла я. А не он. Прощай. Расстегаи забираю все, наливку тоже, внукам… – она осеклась на этом слове, и что-то в её лице сломалось и тут же собралось заново, – внукам, если решитесь, бабка обещает не учить их летать раньше, чем ходить. Хотя не обещает, что удержится.

Свекровь вышла. Через минуту двор осветился синим светом, проворчала разбуженная Степанида, а потом, крякнула как утка, поднимаясь в небо. И через минуту стало темно и тихо.

Горан стоял посреди приёмной один. Потом, Анастасия, которая видела всё это из дверей кабинета, где и простояла весь разговор матери и сына, не дыша, вышла к мужу.

Горан медленно опустился на стул и сказал в пустоту, всеми тремя голосами вразнобой:

— Она боится. Моя мать. Сорок лет. Я всю жизнь думал, что она никого не боится, и злился. А она просто боялась молча, чтобы я не научился бояться следом.

Анастасия подошла и молча обняла его сзади, все три ритма под её ладонями сбились и медленно, один за другим, начали выравниваться.

— Мы найдём способ, – сказала она. – Слышишь? Она сорок лет искала одна. Теперь нас много. Расклад изменился, Гор. Впервые за сорок лет он изменился в нашу пользу.

Знать бы ей, что расклад в эту самую минуту менялся снова, и совсем в другую сторону.

* * *

Следующей ночью уже дома, Анастасия не спала, лежала, глядя в потолок, по которому уличный фонарь гонял медленные тени, и слушала, как рядом не спит муж. Не спали они одинаково. Дисциплинированно, не ворочаясь, из уважения к чужой бессоннице.

— Настя, – сказал Горан в темноту. – После слов матери… по всей логике я должен был испугаться и отступить. Какой ребёнок, когда за родом ходит некто, вот уж сорок лет, терпеливый, как болото. А у меня внутри всё, наоборот. Мне впервые по-настоящему захотелось. Не «направление мысли». Не лошадка в витрине. Знаешь почему?