Книга Хозяйка северных земель, страница 52 – Натали Эмбер

Я смотрю на его бледное, но спокойное лицо. Глаза закрыты, будто он просто уснул после тяжёлого дня. Как раньше, когда он уставший возвращался из походов и падал на постель не раздеваясь. Тогда я злился на него за это, шептал сквозь зубы что-то вроде: «Старый ты уже для таких походов».

Сейчас я бы отдал всё, чтобы снова почувствовать ту глухую досаду. Он мог бы остаться в живых. Но реальность намного хуже.

В глаза бросается его странная неподвижность, неестественная бледность лица и смертельная рана. Мой взгляд снова и снова возвращается к ней. Глубокий, страшный разрез от плеча до самой груди. Края раны уже почернели. Я видел такие раны на поле боя.

Продолжаю смотреть на него, будто от этого что-то изменится. Сейчас он откроет глаза и вдохнёт полной грудью для того, чтобы рявкнуть: «Не стой столбом, сынок! Иди займись делом!»

Но он не дышит и молчит. В груди пустота. Мир вокруг меня рушится, а я даже не могу пошевелиться. Не слышу никого вокруг, не чувствую даже ветра. Из меня будто вынули внутренний стержень, на котором держалось всё остальное.

Внезапно приходит осознание: конунг мёртв, теперь я должен занять его место. Но что я могу без командного голоса, без возможности отдавать приказы? Никто не пойдёт за мной. Кому нужен немой конунг?

Стискиваю зубы так сильно, что начинает болеть шея. Боль отрезвляет, возвращает меня из чёрной бездны обратно на палубу. Я не могу позволить себе сломаться. Не сейчас, когда враг, возможно, уже рядом. Я должен собраться. Должен.

Поворачиваюсь и спускаюсь с корабля. Шаг за шагом переставляю ноги, которые кажутся чужими, непослушными. Лицо становится каменным. Ни один мускул не выдаст того, что творится сейчас внутри.

Внутри закипает ярость, поднимаясь, словно лава из жерла вулкана. На врагов, которые сделали это. На судьбу, которая выбрала такой момент. На себя. За то, что меня не было рядом. За то, что он ушёл без меня. За то, что я не успел сказать ему что-то важное. То, что теперь уже никогда не скажу.

Я спускаюсь на землю, и толпа смыкается вокруг. Люди выходят из ворот. Смотрят. Ждут. Шёпот растёт, как волна перед бурей. Сначала тихий, невнятный, потом всё громче, отчётливее.

— Конунг… где конунг?

— Что случилось, Эрик? Где твой отец?

— Смотрите, он бледен как смерть…

Хильда в толпе начинает тонко, заунывно причитать. Она поёт молитвы Одину, проклиная туман, что окутал холмы.

— Эрик! – голос Беорна прорывается сквозь гул.

Он выходит вперёд, расталкивая локтями растерянных соплеменников. Широкоплечий, тяжёлый, с бычьей шеей и руками, которые, помнится, в одиночку переворачивали лодку.

Беорн смотрит прямо на меня. Потом медленно обводит взглядом толпу. Потом переводит взгляд на дом, где я оставил Арину, велев не выходить…

— Это из-за той женщины, – говорит Беорн так громко, чтобы слышали все.

Он не называет имени, но это и не нужно. Все понимают, о ком речь. Я вижу, как взгляды обращаются к дому, где осталась она. Как лица меняются, на смену страху приходит злая, глухая решимость.

— Мы привели проклятие в дом, – продолжает Беорн. – Пришлая ведьма принесла смерть.

Шёпот в толпе усиливается. Слова перетекают из уст в уста, обрастая новыми оттенками.

— Та пришлая, что была с ним?

— Ведьма! Это её рук дело!