Книга Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы, страница 11 – Диана Фурсова

— По вашим правилам он умрет, — сказала Ева, и в ее голосе не осталось ничего, кроме холода. — Либо вы сейчас отходите, либо я велю вас вывести.

Сиделка, казалось, окаменела.

— Вы не посмеете.

Ева обернулась к Рине, все еще жавшейся у двери.

— Рина. Позови двух сильных слуг. Немедленно.

Та распахнула глаза.

— Госпожа…

— Немедленно.

Рина вылетела из комнаты.

Лекарка шагнула вперед.

— Миледи, вы берете на себя грех.

— Я беру на себя ответственность, которую вы боялись взять, — отрезала Ева. — А теперь окно. Одеяла убрать. Жаровню вон.

— Нельзя! — почти выкрикнула сиделка. — Господин Торваль приказал…

Вот оно.

Ева медленно повернулась к ней.

— Что именно приказал господин Торваль? — спросила она так тихо, что женщина осеклась.

— Чтобы все было… как велено. Чтобы не тревожить. Чтобы…

— Чтобы мальчик лежал в душной комнате и захлебывался кашлем?

Сиделка побледнела, но упрямо сжала губы.

Лекарка дернула подбородком.

— У него слабые легкие с рождения. Когда начинается приступ, его надо хорошенько прогреть, чтобы хворь не ушла внутрь.

Ева смотрела на нее несколько секунд. Когда-то она уже видела это — не эти слова, не этот мир, а саму страшную уверенность полузнания, которое убивает ничуть не хуже равнодушия. Сделай так, как делали всегда. Накрой, укутай, напои чем-нибудь горьким, запрети воздуху входить. И если ребенок умрет — значит, был слишком слаб.

— Болезнь уже внутри, — сказала она. — И если вы еще хоть минуту будете спорить, его сил может не хватить даже на следующее утро.

Мирен снова закашлялся — мучительно, до слез, до дрожи. На этот раз после приступа его глаза закатились, и Ева действовала уже не как хозяйка дома, а как врач.

Она рванула меховое покрывало прочь, подхватила мальчика под плечи и приподняла, переводя в полусидячее положение.

— Держите его так, — бросила она сиделке.

Та не двинулась.

Ева сама притянула к кровати подушки, одной рукой прижимая их под спину мальчику. Мирен был горячий и легкий — пугающе легкий, как ребенок, которого болезнь давно обкрадывает по кусочкам.

— Не бойся, — тихо сказала она, хотя он, скорее всего, ее почти не слышал. — Не ложись. Вот так. Дыши. Еще раз.

Мальчик метался в жару, ловя воздух открытым ртом.

Ева подошла к окну, сорвала крюк со ставни и распахнула створку ровно настолько, чтобы в комнату хлынул узкий, ледяной, но чистый поток ночного воздуха.

Лекарка ахнула. Сиделка перекрестилась.

Свежесть ударила в перегретую комнату мгновенно, сметая густой запах отвара. Мирен судорожно втянул воздух — первый раз чуть глубже прежнего, пусть и с надсадным свистом.

— Воды, — сказала Ева. — Чистой. Не горячей и не ледяной. Чистой.

— У него жар! — не выдержала лекарка.

— Именно. И он высох, как щепка в печи. Воды.

Она не повышала голос. В этом не было нужды. Что-то в ее спокойствии оказалось страшнее крика.

Лекарка метнула на нее тяжелый взгляд, но к воде потянулась сиделка — машинально, будто тело среагировало раньше страха.

Ева взяла кружку, обмакнула пальцы, смочила мальчику губы. Тот дрогнул. Затем дала ему совсем немного — по капле, на край языка, чтобы не захлебнулся.

— Больше не сейчас, — пробормотала она себе под нос.

На шее мальчика висел оберег из темного металла, слишком тяжелый для такого худого тела. Ева осторожно сдвинула его в сторону и расстегнула верх рубашки. Кожа под ней была горячей, а дыхание — таким поверхностным, что грудная клетка почти не поднималась.