Книга Доверие Точка возврата, страница 20 – Ева Шах

На лестнице пахло сыростью, старой краской и чьими-то котлетами. Это был запах нормальной жизни. Обычной. Несовершенной. Без дорогого парфюма, тяжелых взглядов и катастрофических признаний. Я поднялась на свой этаж, открыла дверь квартиры и только внутри, в темноте прихожей, поняла, что дрожу.

Не снаружи. Не красиво. Не театрально.

Мелко. Глубоко. Безжалостно.

Я сбросила ботинки, пальто, сумку и прошла на кухню. Включила свет.

Моя кухня встретила меня чашкой на столе, хлебом в бумажном пакете, недочитанной книгой на подоконнике и фикусом, который я упорно не могла убить уже полтора года. Всё было на месте. Всё было мое. И все равно сегодня казалось слегка чужим, будто квартира успела заметить: ее хозяйка вернулась не одна, а с целой толпой незваных воспоминаний.

Телефон завибрировал.

Алиса.

Разумеется.

Я ответила.

— Ну? — спросила она без приветствия. — Я уже мысленно испекла тебе пирог, прокляла всех мужчин и готова приехать с лопатой. Что случилось?

Я села на табурет и прикрыла глаза.

— Папа в больнице. Инфаркт. Сейчас стабильно.

На том конце воцарилась тишина. Настоящая. Без шуток.

— Господи, Ник, — тихо сказала Алиса. — Я сейчас приеду.

— Не надо.

— Это не вопрос.

— Алиса.

— Что?

— Я не выдержу еще одного человека сегодня. Даже любимого.

Она помолчала.

— Ладно. Но если ты не ответишь мне через час, я все равно приеду и выломаю тебе дверь силой заботы.

Я хмыкнула.

— Это очень твой жанр.

— А что с этим… — она замялась. — С твоим бывшим?

Я откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок.

Хороший вопрос.

Что с ним?

Что вообще может быть «с ним», если человек три года не существовал в твоей повседневной жизни, а потом вдруг привозит тебя в больницу, смотрит так, будто не успел разлюбить, и говорит фразы, от которых у тебя внутренности завязываются в морской узел?

— Он был там, — сказала я.

— Я, конечно, заметила. Я не слепая и не глупая. Я имею в виду — зачем?

— Длинная история.

— У нас зима длинная. Рассказывай.

Я закрыла глаза сильнее.

— Не могу пока. У меня ощущение, что я весь вечер ходила по комнате с низким потолком и постоянно билась об него разными частями души.

— О. То есть совсем плохо.

— Метафорично плохо.

— Это хуже.

— Намного.

Алиса тихо выдохнула.

— Тогда ложись. Прямо сейчас. Чай, душ, одеяло, сериал без глубокого смысла. И не смей анализировать мужчин после полуночи. Это всегда заканчивается либо слезами, либо бывшими.

— Один уже, как видишь, материализовался.

— Вот именно. Не зови второго.

Я улыбнулась. Слабо, но все-таки.

— Спасибо.

— Не за что. И, Ника?

— Мм?

— Если он сделал тебе больно снова, я его чем-нибудь ударю. Я пока не решила чем, но во мне живет творческий подход к насилию.

— Учту.

Мы попрощались.

Я поставила чайник. Потом вспомнила, что не хочу чай. Потом все равно поставила. Потому что в моменты, когда реальность становится слишком острой, бытовые ритуалы — единственное, что удерживает человека от полного внутреннего распада.

Пока кипела вода, я подошла к окну.

Во дворе валил снег. Машин почти не было. И в свете фонаря я все еще видела его автомобиль.

Он по-прежнему стоял.

Сердце сделало что-то нехорошее.

Я разозлилась мгновенно.

— Уезжай, — сказала я в стекло.

Машина, разумеется, не отреагировала.

Я схватила телефон.