Удар буквально оглушил Ботреле. И хотя, давая согласие на публикацию статьи, он уступил одному из тех побуждений, что заставляют позабыть о всякой опасности, в глубине души юноша не верил, что похищение возможно. Он же принял такие надежные меры предосторожности! Шербурские друзья должны были не только денно и нощно сторожить отца, но и следить за каждым его шагом, никогда не выпускать из дома одного и даже не передавать ему, предварительно не распечатав, ни единого письма. Нет, опасность была полностью исключена. Люпен блефовал, Люпен, стараясь выиграть время, пытался запугать противника. Словом, удар практически застал его врасплох, и всю вторую половину дня, бессильный предпринять хоть какие-либо шаги, Ботреле мучился от боли, причиненной Люпеном. Лишь одна мысль кое-как поддерживала молодого человека: поехать туда, самому увидеть, как все произошло, и перейти в наступление. Он отправил в Шербур телеграмму и к восьми вечера был уже на вокзале Сен-Лазар. Несколько минут спустя экспресс увозил его к месту происшествия.
И только еще через час, машинально раскрыв купленную на перроне вечернюю газету, он прочитал текст того самого знаменитого письма, в котором Люпен косвенно отвечал на его статью.
Господин директор!
Я далек от претензий считать свою скромную персону, в другую, лучшую эпоху оставшуюся бы незамеченной, сколько-нибудь значительной на фоне общей серости, характерной для нашего времени. Но есть пределы, преступая которые нездоровое любопытство толпы превращается уже в бесчестную нескромность. Если перестать уважать личную жизнь граждан, общество уже ничто не спасет.
Можно выдвинуть в свое оправдание высшие соображения, необходимость узнать истину. Слабые доводы, скажу я, поскольку истина уже известна, и я сам с легкостью подтверждаю ее. Да, мадемуазель де Сен-Веран жива. Да, я люблю ее. Да, я мучаюсь тем, что она меня не любит. Да, расследование, проведенное юным Ботреле удивительно четко и правдиво отражает действительные события. Да, у нас нет никаких разногласий ни по одному эпизоду дела. Загадка разгадана. Что же дальше?
Душевно израненный, все еще истекая кровью и страдая от жесточайших моральных мук, я прошу не выставлять больше на всеобщее обозрение мои глубоко личные чувства, самые сокровенные надежды. Я прошу покоя – покоя, так необходимого мне, чтобы завоевать привязанность мадемуазель де Сен-Веран, чтобы стереть из ее памяти сотни мелких уколов, которые, находясь в семье на положении бедной родственницы (о чем умалчивалось ранее), ей приходилось терпеть от дяди и кузины. Мадемуазель де Сен-Веран забудет о своем горьком прошлом. Все, что только она пожелает, будь то прекраснейшая в мире безделушка или самое недоступное сокровище, я положу к ее ногам. Она будет счастлива. Она меня полюбит. Но чтобы добиться этого, повторяю, мне нужен покой. Вот почему я предпочел сложить оружие. Вот почему я приношу своим противникам оливковую ветвь, не забывая, однако, великодушно их предупредить, что отказ с их стороны может привести к самым тяжелым для них последствиям.
Еще несколько слов о мистере Харлингтоне. Под этим именем скрывается прекрасный человек, секретарь американского миллиардера Кули, находящийся в Европе с поручением последнего выкупить все предметы античного искусства, которые удастся найти. Ему не повезло, он случайно познакомился с Этьеном Водреем, то есть с Арсеном Люпеном, то есть со мной. Так он узнал, что, впрочем, не соответствовало истине, что некий господин де Жевр желает избавиться от четырех картин Рубенса при условии, что с них будут сделаны копии и что сделка останется в тайне. Мой друг Водрей взялся убедить господина де Жевра продать также Господню часовню. Переговоры продолжались при полной уступчивости моего друга Водрея с одной стороны, и очаровательном простодушии мистера Харлингтона – с другой, вплоть до того момента, когда все четыре полотна Рубенса, а также каменные скульптуры Господней часовни оказались в надежном месте… а господин Харлингтон – в тюрьме. Остается лишь выпустить на свободу неудачливого американца, поскольку он довольствовался скромной ролью доверчивого простофили; подвергнуть порицанию миллиардера Кули, не пожелавшего, опасаясь возможных неприятностей, протестовать против ареста своего секретаря, и поздравить моего друга Этьена Водрея, то есть меня, который отомстил за безнравственное поведение миллиардера, оставив у себя пятьсот тысяч франков, полученных в виде аванса от малосимпатичного Кули.
Прошу извинить меня, дорогой директор, за столь обширное письмо, и примите уверения в моих наилучших пожеланиях.
Арсен Люпен
