Книга Лето в Российской империи, страница 68 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

Также я старался как можно достовернее обойтись с известными нам фактами о пребывании Чехова в Звенигороде. Дом с уездными учреждениями, взятый из жизни, он описал в рассказе «В суде». Согласно воспоминаниям его брата, в Звенигородской больнице действительно служил нервный молодой аптекарь со звучной фамилией Неаполитанский. Дом, куда определили Антона Павловича, я постарался описать на основе чеховских писем. А вот с погодой в описываемый период я, прошу прощения, поигрался. В письме от 14 июля Антон Павлович жаловался на «небо, льющее уже 3-й день нехороший, безостановочный дождь», что говорит о довольно холодном лете. Но я предпочел описать жару и ограничился однодневной грозой. Надеюсь, ты меня извинишь за подобный грех против истины.

Центральный конфликт, а также воззрения его участников на землю и крестьянство не выдуманы. Они очень ярко были подсвечены, например, в выходившем с 1902 по 1917 год цикле эссе «Письма к ближним» великолепного дореволюционного журналиста (и, по-видимому, не слишком хорошего человека) Михаила Осиповича Меньшикова – если интересно, то советую поискать и его статьи, и его биографию, все-таки безумно интересная и неоднозначная личность, да еще и с трагичной судьбой. Пару лет назад была предпринята попытка переиздания его трудов, однако, похоже, закончилась она на 1905 году, что весьма и весьма обидно.

Средство, которым пользовался злодей (имени писать не буду, чтобы случайно не испортить разгадку), отчасти выдумано. По первоначальному плану оно должно было быть реальным, но, как известно, теперь не стоит упоминать в книгах определенные растения и химикаты, дабы эти книги не закатали в целлофан со страшным грифом «18+». Поэтому культ Кали в Индии действительно существовал, жертвы ему действительно приносились (и для этого мне даже пришлось найти способ отправить одного из героев в Калькутту, что в описываемые времена было невероятно сложно), а вот средство имеет ряд абсолютно недостоверных свойств. Но нет худа без добра – так оно удобнее служило сюжету.

А сам рассказ получился, пожалуй, наименее динамичным из всего цикла о Корсакове, зато я постарался сделать его самым атмосферно-летним и наиболее «классическим» в отношении как русской литературы, так и детективного жанра. Надеюсь, это удалось. Засим позволь откланяться до новых встреч в рассказах и номерных частях «Корсакова» и «Фалька».

— Я хочу признаться в… убийстве.

На последнем слове голос у женщины слегка дрогнул, но все же она завершила фразу уверенно и подняла взгляд на сидевшего напротив начальника убойного отдела Дмитрия Самарина.

«Хорошее начало», – подумал тот, рассматривая посетительницу, которая пришла в полицию рано утром и терпеливо ожидала внизу, пока на службу подтянутся сотрудники. Проводив ее наверх и усадив напротив, Самарин ожидал услышать все что угодно, но только не чистосердечное признание.

Женщине было около сорока. Пожалуй, ее можно было назвать миловидной, но внешняя привлекательность будто была тронута внезапным увяданием. Черные волосы убраны в простой пучок, лицо бледное, скорбный залом между бровями, глаза темные, выразительные, но взгляд потухший.

И еще этот наряд… Июль в Москве выдался на редкость знойным, и Дмитрий позволил себе некоторую небрежность во внешнем виде: даже в легком льняном пиджаке было слишком жарко, и в кабинете Самарин его снимал, оставаясь в рубашке и жилете.