Книга Лето в Российской империи, страница 22 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

Вздохнув, Тихон Петрович отвернулся от моря. Что за невезение! И яхту не угадал, и пирожок не выиграл.

— Сегодня к вечеру в Ялту прибывает банкир из Одессы по фамилии Рафаилович. Поселится в вашей гостинице, – произнес рядом ровный, будто скучающий голос. – Присмотритесь к нему, какими привычками обладает, нет ли особых причуд. У вас всего пара дней, после планирую пригласить его в «Bem-beyaz».

Говоря эти слова, князь Гагарин-Стурдза смотрел на море. Со стороны могло показаться, будто два случайных человека завели пустую курортную беседу. Закончив, князь равнодушно кивнул и удалился. Тихон, поддерживая ту же иллюзию, вежливо приподнял шляпу ему в спину. Это было одной из договоренностей, заключенных еще в Москве: не демонстрировать знакомство прилюдно.

К своим сорока годам московский судебный следователь Тихон Пересветов стал широко известен в узких кругах. После знаменитого рождественского расследования, случившегося более десяти лет назад (когда Тихон нечаянно спас императора), сам губернатор прислал ему записку с просьбой оказать услугу частного характера. Небольшую и несложную – всего-то выяснить, где губернаторский зять вечера проводит. Тихон выяснил, и обе стороны остались довольны. Губернатор – быстротой и результатом, а Тихон – вознаграждением, равным его полугодовому окладу в сыске. Затем последовали другие записки с заказами. Так, незаметно для себя, Тихон Пересветов превратился в наемного сыщика. Если бы он жил в Америке, то непременно заказал бы себе золоченую карточку с надписью «Частный детективъ г-н Пересветов», но в Москве 1913 года он по-прежнему ходил на службу в сыскную полицию, а частные заказы выполнял за счет редких выходных. О неформальной его деятельности знали все сослуживцы – и если и завидовали, то молча, а вслух высказывали лишь презрительное, окрестив Тихона «хвостометом». Мол, усердно перед высшим светом хвостом метет. Но Тихон не мел, он работал.

Господин полицмейстер на деятельность Пересветова недовольно морщился, но препятствий не чинил, тем более что лето в Москве – тихое время, работы сыскной совсем нет. Благородные по дачам разъезжаются; заводские, что на заработки приезжают, обратно в деревни бегут, полями да хозяйством заниматься; воровские отправляются «на гастроли» по курортным городам. Остальная Москва спит все лето, и кажется, что ничего не может заставить москвичей нарушить Уголовное уложение. Для этого ведь шевелиться надо, а лень. Поэтому, получив от князя Гагарина-Стурдза^[1] записку, Тихон обрадовался, поскорее написал рапорт на внеочередной отпуск и отправился в Крым. Князь снял ему номер в недорогой гостинице, повыше от набережной, на горе, а сам поселился за городом, в уединенном дворце в мавританском стиле, который носил красивое название «Bem-beyaz»^[2].

Князь Михаил Евгеньевич Гагарин-Стурдза был высоким, весьма холеным молодым человеком, а черные кудри придавали ему вид романтического поэта. Об этом впечатлении он знал и беззастенчиво им пользовался. В поддержку образа говорил Михаил Евгеньевич плавно и задумчиво, время от времени смотрел вдаль, печально улыбался капризным изгибом губы и не позволял себе живости. И увлечение князь завел себе под стать – выращивать экзотические лимоны в собственной оранжерее.