Книга Не проси, страница 68 – К. Блэквуд

Мир не стал добрым. Но он снова стал местом, где можно было идти дальше.

Аня открыла глаза.

— Пап?

— Спи. Рано ещё.

— Мы сегодня едем?

— Сегодня.

— Ты боишься?

Виктор посмотрел в окно.

Где-то далеко, за домами, за промзоной, за рекой, стояла станция. Он не видел её отсюда, но знал, что она там. И, возможно, она тоже знала, где он.

— Да, — сказал он.

Аня сонно кивнула.

— Я тоже.

Он погладил её по волосам.

— Значит, будем бояться вместе.

Она снова закрыла глаза.

А Виктор сидел рядом, пока в комнате становилось светлее, и впервые за много месяцев считал не долги, не сроки, не платежи и не то, сколько от него осталось.

Он считал дыхание дочери.

Раз.

Два.

Три.

Просто потому, что она дышала.

Часть 1. Ночная смена

За несколько лет работы Лиза Ларина успела возненавидеть ночные смены. Не из-за темноты, через которую едва пробивался даже редкий лучик света, усталости и даже не из-за пациентов, которые ближе к утру начинали путать медсестру с покойной матерью, бывшей женой, участковым терапевтом или ангелом, спустившимся к ним с небес. К этому она привыкла ещё на первых дежурствах, когда поняла простую вещь: больница по ночам не спит. Она просто притворяется мёртвой.

Больше всего Лиза ненавидела то, как менялся звук. Днём больница шумела честно: хлопали двери, скрипели каталки, ругались родственники, кашляли старики, врачи переговаривались в коридорах, где-то плакал ребёнок, санитарка с металлическим звоном тащила ведро. День был грязный, раздражающий, но живой. В нём можно было раствориться, спрятаться в чужой суете, стать одной из многих фигур в белых халатах, бегущих куда-то с папками, шприцами с физраствором и чужой болью в руках.

Ночью всё становилось иначе.

Звуки не исчезали — они отдалялись друг от друга, как острова в чёрной воде. Капельница в палате двести пятнадцать начинала тикать так отчётливо, будто отсчитывала последние секунды чьей-то жизни. Холодильник с препаратами в процедурной гудел низко и обиженно, словно внутри него сидело что-то живое. Повидавшие на своём веку многое батареи, время от времени щёлкали, и каждый такой щелчок заставлял оглядываться, хотя Лиза прекрасно знала, что это просто металл расширяется от тепла и перепадов давления.

Старое здание, ночь, металл. И ничего больше.

Она повторяла себе это перед каждой сменой, и почти всегда помогало.

Сегодня был не тот случай.

Городская клиническая больница 43 стояла на краю ветхого района, там, где жилые многоэтажки уступали место складам, гаражам, которыми уже давно никто не пользовался, заброшенным административным корпусам и бетонным пустырям, которые на картах значились как «перспективная зона развития», а в жизни были ничем, кроме торчащих армутур из недостроенных бетонных блоков и полусобранных этажей. Зимой больница выглядела особенно уныло: длинные серые корпуса, соединённые переходами, облезлая вывеска приёмного отделения, ржавые козырьки над входами, снег, смешанный с песком и химическими реагентами, и вечный запах хлорки, мокрой одежды и дешёвого табака у служебного крыльца.

Лиза приехала без десяти восемь. Автобус высадил её у остановки напротив морга. Больничная ирония начиналась ещё до проходной. Днём морг был просто низким пристроем с заколоченным окном и табличкой «Патологоанатомическое отделение». Ночью же он был чёрным прямоугольником, из которого не выходил свет. Но в этот раз Лизе на секунду показалось, что от него веет не просто пронизывающим холодом, а какой-то древней, неподвижной безнадёжностью. Словно больница просто пристроила к нему стены, табличку и служебную дверь.