Книга Мой сосед - зверь, страница 5 – Рея Бёрн

Я открываю черновик и заставляю себя работать.

К вечеру написано три тысячи знаков. Вика кивает: «Неплохо, но надо докрутить». И из уст этой требовательной женщины это звучит как Пулитцеровская премия.

Еду домой. От Курской до Бауманской одна остановка, и я всё равно втискиваюсь в вагон, потому что ноги гудят, и стою, держась за поручень, и думаю о том, что в моей жизни всё наконец нормально. Новый город, новая работа, новая квартира. Я уехала из Питера, чтобы начать с чистого листа, без маминых молчаливых упрёков, без Максима, без всего, что тянуло ко дну.

И в первую же ночь получила мужчину с кровью на руках и ухмылкой, от которой у меня дрожат колени.

Выхожу из метро. Иду через двор. Лавочка пустая, в его окне темно. И зачем я только проверяю...

Поднимаюсь к себе. Варю макароны на плитке, которую чудом нашла в коробке с надписью «КНИГИ», потому что логика при переезде — отдельный вид безумия. Ем стоя у кухонного окна.

Его окно загорается в десять вечера.

Я вижу, как он входит в кухню и достаёт что-то из холодильника. На нём серая майка без рукавов, и видно татуировки на обоих плечах и повязку на правой руке, в районе костяшек. Он двигается по кухне с грацией человека, который точно знает, сколько места его тело занимает в пространстве.

Мне нужно задёрнуть шторы. Перестать пялиться, он сам мне это сказал.

Я не задёргиваю.

Он поднимает голову. Смотрит в моё окно. И я стою с тарелкой макарон, как идиотка, и смотрю в ответ.

Он поднимает свой стакан, в нём плещется что-то тёмное, и, судя по всему, алкогольное, и он чуть наклоняет его в мою сторону. Молчаливый тост через пятнадцать метров ночного воздуха.

Я показываю ему тарелку макарон.

Он смеётся. Я не слышу, но вижу: откинутая голова, белые зубы, и на секунду он выглядит не опасным, а просто молодым парнем, которому смешно.

Потом ставит стакан, подходит к окну и пишет пальцем на стекле задом наперёд, медленно, чтобы я успела понять, по одной.

З. А. К. Р. О. Й. Ш. Т. О. Р. У.

Я беру со стола маркер, чёрный, перманентный, и пишу на стекле в ответ, так же зеркально:

Н. Е. Т.

Он замирает. Смотрит. Медленно качает головой, и лицо у него меняется: ухмылка сползает, остаётся тяжёлый, серьезный взгляд.

И до меня доходит, что он не шутил. Он действительно хотел, чтобы я закрыла шторы. Не потому, что ему есть что скрывать — свою штору он может задернуть и сам.

А потому, что мне есть чего бояться. Потому что он будет наблюдать.

Он задёргивает свою штору. Свет гаснет.

Я стою в темноте и слушаю, как колотится сердце.

Буквы на стекле не отмоются ни завтра, ни через месяц, и, судя по всему, я только что подписала важный документ не прочитав условия.

Эльдар

Четвёртая ночь. Она снова на балконе. Курит.

Я сижу в темноте и смотрю на огонёк её сигареты. Она меня не видит, у меня не горит свет, я просто тень за стеклом. Но я вижу её: профиль в свете уличного фонаря, линия шеи, когда она запрокидывает голову и выдыхает дым вверх.

Она красивая. Не так, как девчонки, которые живут на бьюти-процедурах, не ухоженно-красивая. Красивая, как случайный кадр, как уличная кошка, которая сверкает на тебя глазами ночью, и ты не можешь отвести взгляд.

Мне это не нужно.

Я повторяю это себе каждый вечер. У меня есть работа, есть Марат с его субботами в подвале на Варшавской, есть люди, которые должны деньги, и другие люди, которые платят мне за то, чтобы я напоминал первым, сколько, кому они должны и как давно. Есть мотоцикл, квартира и жизнь, в которой нет места для чокнутой девчонки с макаронами, без инстинкта самосохранения и с маркером на стекле.