Книга Мой сосед - зверь, страница 9 – Рея Бёрн

Звонок.

Выхожу в круг. Виталик напротив, массивный и потный, глаза маленькие и злые, и злость у него настоящая, не рабочая. С такими проще. Злость сокращает диапазон атак, а человек с маленьким диапазоном предсказуем.

Публика шумит. Марат сидит в первом ряду, рядом с ним люди в дорогих часах, приехавшие сюда почувствовать себя живыми за наш счёт, и я привык не разглядывать их лица, потому что больше я за это не получу.

Первый раунд я танцую. Двигаюсь, ухожу с линии, не бью всерьёз, даю ему поверить, что он меня достаёт. Он и достаёт, дважды в корпус, и рёбра вспыхивают, и я держу, потому что это часть шоу, а Марат покупает шоу, а не победу. Победу он получает бесплатно, к ней прилагается моя фамилия в его расписании.

Второй раунд. Позволяю прижать себя к канатам, и это единственное место, где я честно рискую: если он поймает меня здесь всерьёз, разговаривать со мной будут через капельницу. Удар в челюсть, голова мотается, во рту медь. Толпа орёт. Виталик решает, что побеждает, и по тому, как меняется гул, слышно, что ставки поехали вверх.

Третий раунд.

Я перестаю танцевать.

Три удара, в печень, в челюсть и в висок, коротко и без замаха, и между первым и третьим проходит меньше секунды, а внутри у меня наступает та самая пустая тишина, ради которой я сюда и хожу. Сто три кило складываются пополам и ложатся на бетон. Тишина в зале. А потом рёв, от которого дрожат лампы.

Марат улыбается. Не мне, конечно. Цифрам.

Руслан уводит меня в подсобку, я сажусь на ящик, и он осматривает рёбра. По левому боку расползается синяк, фиолетовый и злой, завтра он станет зелёным, послезавтра жёлтым.

— Сломано?

— Нет. Ушиб.

— Уверен?

— Руслан. Я знаю, как чувствуется сломанное ребро. Это не оно.

Он протягивает бутылку воды, я пью. Руки дрожат от адреналина, привычная дрожь, которая пройдёт в течении часа, и я всегда жду этого, как отлива.

— Там девчонка, — роняет Руслан.

— Где?

— В зале. Та, из бара. Зашла перед третьим раундом.

Я замираю. Вода останавливается на полпути ко рту, и первое, что происходит у меня в голове, это не мысль, а короткий расчёт: сколько людей в зале, кто из них Маратовы, кто чужие, кто мог её разглядеть и запомнить.

— Какого хрена?

— Вот и я думаю, какого хрена. Она с рыжей подругой, стоит у входа, по виду в шоке.

Встаю. Рёбра протестуют, мне плевать. Иду к двери, открываю и вижу её.

Алёна стоит у стены, рядом с ней рыжая, Маша, наверное, коллега из бара, и я успеваю подготовиться к шоку, к страху, к брезгливости, ко всему тому набору, который я читаю на лицах уже десять лет и научился не принимать близко.

На её лице нет ничего из этого набора.

Ярость.

Она смотрит на мой голый торс, на синяки, на кровь, и в её глазах не ужас, а чистая горящая злость, и я не сразу понимаю, на кого именно она злится. Версий три, и все три мне не нравятся.

— Вы, — и голос у неё тихий и острый, как лезвие, — больные. Все вы.

Маша дёргает её за руку: «Алён, пойдём, пойдём». Но Алёна не двигается. Она стоит и смотрит на меня, и я стою и смотрю на неё, и между нами три метра и запах крови.

— Тебе здесь не место.

— А тебе?

Делаю шаг к ней. Обычно этого шага хватает, чтобы человек оказался на полметра дальше, чем был, и не заметил, как это вышло. Она не отступает. Маша отступает за двоих, а Алёна стоит и смотрит мне в глаза снизу вверх, потому что я выше на голову, и в её глазах не только злость.